— Неужели? — не нарушая распевного лада, спросил голос.

— Да… — сказал Ромка и тут же поправился, — мессир.

— Наклоните голову, кандидат, — попросил тот, кто требовал называть себя мессиром.

Роман, не снимая с головы рук, наклонил ее. Ничего нового.

— Ниже, — прозвучал приказ, и Деримович отреагировал на него в духе барона Мюнхгаузена — вцепился в голову обеими руками.

— Не снимается? — безучастно спросил голос.

Вместо ответа Ромка кивнул тем, что считал своей головой, позабыв о том, что источник голоса находится не в этом склепе.

— Еще ниже, — настаивал голос.

Почему-то он не мог сопротивляться этим спокойным приказам. Вот и сейчас он натужился до предела и рванул то, что держал в руках, с такой силой, что, будь он в болоте, а не в цепких объятиях подземных богинь, ему бы наверняка удалось освободиться из любой трясины. Но хватка этих дев не болотная жижа — из нее так просто не выскочишь, скорее шею сломишь.

И точно, стоило ему подумать об этом, как где-то в основании черепа послышался хруст, и руки, все еще крепко сжимавшие несуществующий головной убор, теперь стремительно скользнули вниз вместе с тем… Божже! С тем, конечно, что они удерживали.

А удерживали они… он уже не понимал, что они удерживали, голову или головной убор…

Головной убор тела.

Но что бы ни слетело с его плеч, факт заключался в том, что теперь он смотрел на происходящее с нижней точки зрения. И с помощью этих нижних глаз он наконец-то сумел раскрыть тайну своих провожатых. Которая заключалась в том, что в Храам его ведут совсем не пленницы подземных змеев, нет-нет, этих пленительных дев никто не пленял. Потому что они сами ниже пояса были змеями.

…По-крайней мере сейчас, когда плечи его были не отягощены головным убором и он во все глаза мог таращиться на хтоническую наготу ведущих его прелестниц-химер. Как там их называл Онилин? Нагие? Да, они практически раздеты, но при этом украшены золотом и драгоценными камнями. Или наги? А может, нагини[270]?

Точно, нагини.

— Кто стоит на пороге моем? — вновь раздался голос, предлагавший снять головной убор.

— Я иду. С мечом, судия, — ответил запасенной фразой кандидат в сосунки.

— Храам открыт стоящему на пороге. Ищущему света ради истины тьмы, — торжественно произнес голос, и ослепительная вспышка выжгла изнутри все то, что до этого было головой недососка.

* * *

Чтобы добраться до главной открытой драгоценности Храама, его святейшего Лона, нужно было пройти через тройное ограждение: из черного, красного и белого мрамора, а потом еще спуститься по спиральной лестнице вниз. Там, в специальном заглублении пола, и находилось сокровенное Лоно Дающей. Только выглядело оно не той бездной, какую устраивали во времена первых, еще шумерских храамов, в виде покрытого крышкой колодца, в глубине которого булькала маслянистая влага богини. Олеа — называли ее древние до прихода божественных сестер Исиды и Нефтиды. Тогда, правда, и саму богиню звали иначе: Абиссой, Абтой, Тохой-Бохой и даже Геенной[271]. Но не только формой выделялось Лоно Мамайи: в отличие от предшествующих ему ближневосточных гениалий[272], девственным было оно, поскольку еще не купался в нем истинный Хер, а неистинные, то бишь сосунки-гельманты, только влагу черную извлекали, кровь Ея течную. Которую по ту сторону «⨀» называли нефтью маслянистой, а по эту именем тайным, «душой черного солнца». Но, увы, даже самое тайное может стать явным. Нашелся и в СОСе ренегат — разгласил тайну эссенции Сокрытого. И утекло имя в прямиком в Лохань, но лохос, что с него возьмешь, талдычил его себе, не ощущая в нем силы тайной. СолярКа — так звалась эссенция недр, «Ка-душой солярной», пусть и не обычного солнца земного, а черного, мертвого солнца Озарова.