Вот оно, Лоно Мамайи: в углублении — большая, около метра в диаметре, чаша порфировая. И кажется, нет в ней ничего необычного. Так оно и есть — чаша и чаша, с лепестками полупрозрачными, тонкими. Розу напоминает или лотос индийский. Глядя на нее, трудно представить все те безумства, сотворенные ради обычного с виду кубка. Но безумства были, и поиски на протяжении не одной сотни лет — тоже были.

Да, это она, главная Грааль земная. Та самая, что влекла к себе паладинов Девы. Нет, не безумцев на старых клячах — с мечом в ножнах, темным огнем в паху и смутным желанием в груди, а настоящих носителей рассеянного по всей земле палладия[273]. Тех, что хранили в себе частицу утерянного Люцифером света. Ту, которую невозможно было удержать, которая рвалась, подобно драгоценной жемчужине, омыться в бесценной влаге Дающей, дабы исполнился завет свадьбы желанной. Простой завет, означавший элементарное деяние по укладыванию «драгоценной жемчужину в чашу» — «ом мани падме хум». Стоило сделать это, как все бы изменилось под покровом семи небес, и, как меч, вложенный в ножны, как тычинка в пестике, странник в запертом саду, пахарь в курчавом поле, ось в колесе, — все пришло бы тогда в состояние возвращенного рая, и Он слился бы с Нею… И радость полилась бы бесконечным потоком.

«Ха-ха!» — ощерился Платон, вглядываясь в бурлящую белым молоком бездну. Как бы не так. Тут бы все сразу и кончилось. Быстро, мгновенно, невозвратно. Миссия играющих, а вместе с ними и всех посредников пришла бы к завершению. Слово соединилось бы с Силой, Богг с Гиной, Шива с Шакти, Вишну с Лакшми, Яхве с Шехиной, а колченогий Гермес с пенистой Афродитой — и все стало бы Одним, слившимся с Одной — Однаоном-Одноной.

Низваной-нидраной-нирваной[274].

Вот для того-то, чтобы неразумные лохи не исполнили невзначай завет ловчий, и несут свою бессрочную вахту братья молочной реки. Не простые братья, а избранные к служению самой Дающей. И сосуществуют они с лохосом стадным, мифы творя величальные, дабы ту искорку, завет изначальный от Богга, в котором разделенное слить в одно велено, — в моления, обряды пышные, в ритуалы безобидные обратить томление Боггово. Служить братьям приходится лохосу неразумному, чтобы в конце добро светило «послушным» за удержание от дел брачных. И пока нерушимо стоит Братство на землях Мамайи, мир не исчезнет от усердия простофильного: так и будут шататься по просторам Ее Лоэнгрины и Парсифали, Симоны и Петры, Будды и Заратустры… — и еще несть им числа, спасители-сотеры, — завет истинный исполнить[275]. Ан нет, не найдут они Чашу жизни своей — усохнут без сосцов влажных. А если и найдут в деве какой Грааль истинную, то и здесь драгоценность жемчужную свою не донесут до благодатного лона, ибо устыдятся: а будут песни петь страстные да лбы разбивать в молитвах невнятных. Того и надобно. Ну а кто не ищет женственности вечной, те мантры пусть читают «Ом мани падме хум», барабаны вертят, да лотос изображают бесплодный. Как не пристало СоСущему опускаться до сущего, так и из сущего не дано выйти СоСущему. Ибо на том держится правда гельмантская.