Платон всматривался в стенки молочного вихря и находил в них бесчисленные образы творений, тварей, креатур и чего-то такого, ужасающе изначального, для чего не находилось ни слов, ни образов, ни отдаленных подобий. Заглядевшись в глубины Дельфы, он и сам не заметил, как с невиданной для его возраста ловкостью забрался на обод Чаши. И пришел в себя лишь тогда, когда упал в страстной истоме на решетку, больно ударив колено.

— Божже! Что со мной? — воскликнул Платон и поспешил выбраться из углубления Лона, напоследок подержавшись за мощный спиральный столб уходящего ввысь змея.

Помогло. И силы вернуло.

А если бы не забрали решеткой чрево манящее?

Жаних, ёпт!

Он задрал голову вверх и только теперь обратил внимание на странную конфигурацию светящихся черепов, устилавших купол Храама.

Сто сорок четыре тысячи хрустальных голов, двести восемьдесят восемь тысяч светящихся глазниц — освещения более чем достаточно. А если учесть, что светить черепа погребенных под курганом жертв могут всеми цветами спектра, то купол Храама не просто крыша, купол становится гигантским экраном с достаточным для демонстрации простых вещей разрешением.

Например, как сейчас, когда он изображает медленно вращающийся треугольник с горящим оком внутри. И око это, как будто в бездну заглядывает, в Лоно разверстое, что жаждет Хера светоносного.

Платон, поднявшись наверх, тоже бросил взгляд на вскипающую Чашу. Странно, почему он раньше не замечал, что Чаша Граали удивительного цвета, белого с едва заметным оттенком бледно-зеленого, стоит точно в центре пылающей рубиновым цветом пентаграммы, похожей на звезды Московского Кремля. Точнее, звезды Кремля и были копией этой изначальной звезды, опечатавшей чрево Дающей. Да она так и называлась — загадочная пентальфа с горящей дырой посредине — Лоном преисподней.

Похоже.

Платон обогнул алтарь и направился к своей мраморной кафедре, стоящей напротив обвинителя. Каре, образованное шелковым полотном, что было натянуто на спинах и высоко поднятых крыльях четырех защитниц-исидор[280], уже занимало предназначенное место перед судебной коллегией. Завеса была высокой, и разглядеть, что находится внутри нее, Платон не мог, хотя в точности знал, что там, в центре каре, между Храамовых див стоит его дрожащий, голый и напуганный недососок, которому сейчас придется отвечать на самом пристрастном и неправедном с точки зрения лохоса суде.

Коллегия Высшего Суда была уже в полном составе и даже успела занять свои места на специальном возвышении в Лонном зале Храама, непосредственно у северо-западной стены. Этот высший судебный орган Храама состоял ровно из двадцати двух судей, которые двумя командами, по одиннадцать арканархов в каждой, рассаживались ошуюю и одесную от пустого кресла с высокой спинкой — седалища Сокрытого, или, говоря по всей строгости Устава, Superieur Inconnu, Высшего Неизвестного, который, как правило, ничем не проявлял своего присутствия и вмешивался только тогда, когда голоса коллегии разделялись поровну. Тогда на чаше Весов двух Правд появлялось двадцать третье перо, решая судьбу стоящего между двух истин неофита.