Академик, обливаясь от страха потом, брел среди этих мертвых статуй. Он старался обойти их так, чтобы никого не задеть. В душераздирающей тишине слышались только звуки его шагов, одышки и сердцебиения.

С каждым шагом страх все тяжелее давил на него. Георгадзе оглядывался по сторонам в надежде напасть взглядом хоть на одно живое существо, на один движущийся автомобиль, на один трепещущий лист, но тщетно. Эти еще минуту назад полные жизни люди как будто разом превратились в бездушных механических болванов, приводимых в действие солнечной энергией или электрическим током. И когда невидимая рука выключила солнце, они застыли на ходу и окаменели.

Старый академик споткнулся о плиту тротуара и налетел на женщину лет сорока.

— Виноват! — в смущении и испуге воскликнул Давид Георгадзе. Женщина была холодная. Она была холодная как лед. Ее мертвые, остекленевшие глаза бессмысленно уставились вдаль.

Академик почему-то повернулся и побежал назад, если позволительно назвать бегом трусцу семидесятичетырехлетнего старика.

Он сам удивлялся, почему бежит назад, — видимо, инстинкт самосохранения гнал его подальше от этого страшного места.

Через несколько минут академик выбился из сил и остановился, судорожно переводя дыхание. Он понял, что бежать не имеет смысла, — повсюду царила смерть. Он беспомощно огляделся. Рядом стоял мужчина с портфелем в руке. Его как будто выключили в тот момент, когда он поднял правую ногу, чтобы сделать шаг. Чуть дальше застыла женщина с ребенком на руках. Глаза ее были устремлены в том направлении, куда указывал палец малыша, прижавшегося к ее груди. Давида Георгадзе снова передернуло от страха и жути.

Больше всего угнетал академика бессмысленный взгляд окаменевших людей. Из погасших, неподвижных глаз глядела смерть. Гробовая тишина казалась невыносимой. Он чувствовал, что барабанные перепонки не выдерживают ее. В ужасе он зажал уши ладонями.

И тут послышались звуки шагов. Надежда сразу поборола отчаянье.

Радость: «Видимо, кто-то остался в живых!» — постепенно вдохнула жизнь в тело, он повернулся, всматриваясь туда, откуда доносились звуки шагов.

И никого не увидел — одни каменные истуканы заполонили улицу.

Шум шагов нарастал.

А может быть, не шагов?

Все равно, что бы там ни было, лишь бы в этом окаменевшем, мертвом городе увидеть нечто живое.

Нет, это действительно были звуки чьих-то шагов. Кто-то быстро и энергично приближался к академику. Вот он уже где-то здесь, совсем рядом, отчего же никого не видно?

И вдруг не более чем в пяти шагах академик увидел очень молодого человека, высокого, ладного, крепко сбитого. Длинные и прямые каштановые волосы, крупные светло-карие глаза и нос с небольшой горбинкой придавали лицу выражение наглой самоуверенности.