– Я боялся, что вас… что вы… что вы тоже.

Большего Эльен, упавший на колени рядом, сказать не смог.

Большего и не требовалось.

– Мёртвая Молитва убивает только живых, – произнесла Ева глухо. – Мы к ним не относимся.

Происходящее она осознавала отстранённо, точно зритель в кино. Хотя и в кино у неё порой было чувство большей причастности, когда она верила тому, что происходило на экране.

В то, что происходило сейчас, она не верила. Не до конца.

– Мы… – Эльен всё ещё держал дневник, – мы должны рассказать.

Ева посмотрела мимо трибуны: туда, где сквозь море света, за границей купола угадывались очертания Храма Жнеца, у подножия которого за происходящим следила королева Керфи, так предусмотрительно не отрёкшаяся от своей власти.

Значит, у Айрес всё получилось.

…когда на троне воссядет та, чьё сердце холодно и черно, и ужаса шёпот звучать будет не громче, чем шорох листвы…

– А Герберт?

Её голос тоже звучал едва ли громче, чем шорох листвы. Немногим громче, чем потусторонний зов, отступивший, но всё ещё шелестевший подголосками в полифонии смерти, певшей сегодня на площади Одиннадцати богов.

– Придумаем что-нибудь.

Молчание, предшествовавшее ответу, было долгим. Непозволительно долгим.

Они оба читали, что Берндетт сделал – вынужден был сделать – с единственным Избранником Жнеца, удостоившимся чести стать Его сосудом. Единственным… до этого дня.

…сердца огнём и клинком чудище дева сразит…

То, куда в конечном счёте ведёт её путь, поприветствовавший иномирную гостью стрелой королевы в осеннем лесу, Ева поняла на удивление просто. Может, потому что в глубине души поняла это уже давно: в тот самый момент, когда увидела витражи в королевском дворце и услышала запечатлённую на них историю от величайшего убийцы Керфи. Или в тот, когда кузнец из Потусторонья так великодушно вернул ей клинок своей работы – зачарованную сталь, подобную той, что вонзилась в сердце Гансера почти четыреста лет назад.

– Люче, – сказала она.