— Прости, — наконец говорит он.

— Что?

— Прости. Меня. За все, что я сделал.

Прямое извинение, бесстрастное. Опасный огонь у меня в животе.

— За то, что соблазнил меня?

Выставив из дома, он представил меня жертвой, словно не я была хищником, а он добычей во время нашей первой встречи. Меня это ужасно взбесило.

Но этот, новый, улучшенный Августин лишь смеется:

— Видит Бог, нет! Я — не самый способный ученик, когда речь заходит о делах сердечных, но все же учусь. Нет. За нашу любовь: за физическое наслаждение друг другом и за наше единение. За нашего сына я не прошу прощения и сожалею, что когда-то просил. Но за его смерть, которую не смог предотвратить, и за то, как я себя тогда повел, как обошелся с тобой, обретя веру, — за это прошу прощения. Я не надеюсь его получить, но искренне желаю обрести со временем.

Так-так. Уже впору поверить в чудеса. Вот он, Аврелий Августин, одновременно священник и мужчина, которого я любила, в одном теле. Куда-то пропал бичующийся грешник и возник умиротворенный вероучитель, принявший свою жизнь и будущее: человек, способный сдвинуть горы.

И опять непривычная тишина. Я понимаю, что теперь мой черед ее нарушить:

— Спасибо. Олух.

Его брови взлетают. Немногие так обращаются к епископу Гиппонскому.

— Теперь, — говорит он, — ты расскажешь мне об этом? Если тебе хватит сил.

Расскажу, конечно, но сперва должна кое-что сделать. Я наклоняюсь через стол и легонько целую его в лоб с благословением, и чувствую, будто у меня внутри развязался узел, о котором я и не знала раньше. Злоба, прибереженная на черный день, которой я на самом деле никогда не хотела. Я ее отпускаю.

Benedicte, Августин. Дурачина ты.

Будто сбросила с плеч тяжелый мешок. Мускулы в груди открылись, расслабились — свобода. Я задерживаю дыхание от этого чувства, и его запах держится у меня в носу и во рту.

Неправильный запах, а с ним приходит звук дверей.

Я отталкиваю его и обнаруживаю грека, плачущего в темной пещере.

* * *

Побег из Алем-Бекани был первым святым мгновением моей жизни. Я видел нечто более реальное, чем полотняные простыни отеля в Тунисе, где очнулся. Меня мучила невыносимая жажда, все тело болело и воняло, но, прежде всего, было ужасно холодно, потому что я привык к печной жаре своей камеры.