Я все это помню, но этого не делал. Точно контуры скульптуры или мой портрет Хайле Селассие: точки на карте реальности, но, если приходишь к ним, их нет. Или все остальное нереально, и, если смахнуть тени, останутся лишь они.

Круг замкнулся. Значит ли это, что я исполнил свое магическое предназначение? Или мое странное спасение случилось лишь для того, чтобы я мог спастись снова — потом? Или я спасаюсь сейчас только для того, чтобы тот мой побег совершился именно так, как я его помнил? Если я уйду отсюда и когда-нибудь умру, значит ли это, что срединная часть моей жизни — лишенная искусства, но спокойная — будет существовать вечно?

В темноте, в том месте, где я был прежде и где, вероятно, я есть всегда, — я вижу женщину и мужчину.

* * *

Она высокая, он низкорослый. Ей явно не нравится его присутствие, несмотря на то что она только что одарила его поцелуем памяти, принадлежащим старым любовникам и Лорен Бэколл. Ей слегка за сорок, и, видит Бог, она похожа на одну из тех глубоких, разумных женщин, с которыми можно было познакомиться на какой-нибудь вечеринке для любителей живописи и которая бы элегантно, но твердо отвергла мое неизбежное предложение.

Такие женщины всегда восхищали меня умением разглядеть суть с первого взгляда. Эта выглядит как коллекционер в собственном доме. В некотором смысле, это место принадлежит ей.

Мужчина — ее противоположность. Энни сказала бы, что он выглядит так, будто его спасли из аквариума. Одежда мокрая, измазанная грязью и маслом, со следами чего-то похожего на табак на плече. Я узнал его по фотографиям в газетах: финансовый гений, который плавает с акулами — буквально и фигурально.

Постой. Постой.

Постой.

Когда вижу их вместе, я вдруг понимаю, что писал их, и не раз, много раз. Они были частью моего внутреннего ландшафта в те годы, когда я писал свои квинтеты. Они были на стенах моей камеры.

* * *

Да чтоб они провалились, все джинны и ангелы — отсюда до самого небесного града! Чтоб их всех разорвало…

Ох, черт.

После дженная и чудес, всех рек Аида, можно было привыкнуть к таким резким теологическим поворотам. Наверняка через минуту мне придется болтать с каким-нибудь божественным прохвостом в огромной шапке. Кто знал, что стать хранительницей священной и почти неограниченной силы — это как пройти по улицам Гиппона, разбрасывая золотые монеты? Каждый безмозглый демиург и пьяный дух реки должен прибежать и положить голову к моим ногам. Этот похож на лесовика: коротышка в пижаме, вымазанной, судя по запаху, чаячьим пометом и желчью.

Кажется, он слепой. Руки у него очень красные и ободранные, будто он окунул их в едкую щелочь. Вот она, мерзкая слизь с рыбного прилавка.