А на место посадки начал прибывать любопытствующий народ. Новый город вот он — под боком, первые дома не далее чем в пятьдесяти метрах и потому вскоре нашего героя окружила настоящая толпа. И гражданские мужички, что проживали на квартирах и военные. И каждому хотело взглянуть вблизи на аппарат, пощупать его крыло, да прокрутить остановленный винт. И среди этой толпы я вдруг заметил Верещагин. Он стоял чуть в стороне, делал в альбоме быстрые зарисовки.

Я подошел к нему:

— Добрый день, Василий Васильевич.

— Добрый день, Василий Иванович, — ответил он, не отрываясь от бумаги. Я зашел сбоку, заглянул под карандаш. Все-таки Верещагин был настоящим художником, я поразился насколько легко он двумя штрихами смог передать саму суть увиденного. Да, вот он наш Агафонов стоит и лыбится, принимает поздравления, ничуть не смущаясь — герой героем. А Верещагин в своих зарисовках выдает другое — мужик хоть и горд своим поступком, но очень уж уставший, а в глазах его светится все еще не ушедший испуг. Я пригляделся к парню и действительно разглядел то, чего на первый взгляд видно не было — он переживал сейчас адреналиновый провал.

— Если хотите, то потом можно будет сделать специальное позирование. Вам будет удобнее, — предложил я художнику.

— Нет, нет, не стоит. Это будет не совсем то.

— Народ же мешает!

— Ничуть, даже наоборот.

Через пару минут он закончил рисунок и убрал его. Потом всецело уделил свое внимание мне:

— Наблюдал за вашим полетом от начала и до конца. Честное слово, это было просто восхитительно. Чудесно наблюдать, как человеку покоряется еще одна стихия.

— Теперь нам остаются только глубины океана, космос и дальние планеты, — сыронизировал я.

— Думаете и такое возможно?

— Конечно, почему нет? Про дальние планеты пока сказать ничего не могу, но вот на Луну человек высадится точно еще в этом столетии. И на дно Марианской впадине опустимся.

— Да, скорее всего вы правы. Прогресс идет семимильными шагами и, признаться, я порою за ним не успеваю. Он поражает воображение.

Мне на самом деле не хотелось разговаривать о прогрессе, поэтому я перевел Верещагина на другую тему:

— Будущее вас сильно удивит и если вы хотите, то я могу вам рассказать об этом более того, что пишут в своих книжках современные утописты. Сейчас же, Василий Васильевич, скажите, вы имели разговор с Макаровым?

Он вздохнул, повернул ко мне голову. Потом со вздохом ответил:

— Знаете, что он мне сказал, когда я попросил быть осмотрительнее?

— Что это не ваше дело? — догадался я.

— Вы уловили самую суть, — кивнул он. — Это было сказано не теми словами и не так грубо, но имело именно этот смысл. Представляете, я с ним целый вечер вел беседы, укорял его в том, что он мне запретил подниматься на корабли, доверившись вашим словам, а сам при этом не захотел применять пророчества в отношении своей персоны. Знаете, что он мне еще сказал? Сказал, что если уж на то будет воля Божия, то так тому и быть.