Не успела. Откладывала, откладывала… дооткладывалась. А ведь можно было просто в виде Ледибаг подойти к мужику и наговорить комплиментов: глядишь, тогда бы и одержимости не произошло. Всё ведь из-за неуверенности в себе и из-за упущенной возможности Большого Выступления.

— Что-то ваш кавалер не спешит.

Я наклонила голову вбок и скосила глаза на Бражника. Вид у мужчины был задумчиво-философский; Габриэль вертел в руках трость и смотрел в окно, как настоящий киношный злодей с тяжёлой судьбой. Мне на его прошлое было насрать с высокой колокольни. Гораздо больше меня волновало то, что я очень хочу в туалет.

Когда я открыла глаза и поняла, что нахожусь не в своей комнате, паника на мгновение захлестнула с головой. Потом включился рубильник в мозгу, и начала поступать информация: мы за городом или в промышленной зоне, потому что я не слышу гудения машин; здание, в котором я очнулась, старое или просто долго не использовалось, потому что в углах под потолком была паутина, достойная Арагога; рядом со мной отец Адриана, который Габриэль, который сейчас Бражник.

— Добрый день, мадмуазель, — без улыбки сказало мне парижское зло.

Ну я и поняла, что дело дрянь. Потому что французы улыбались довольно часто, не как американцы, конечно, но и не как в России. Улыбка — очередной способ коммуникации. Нет улыбки — значит, где-то готовятся пакеты, по которым тебя в скором будущем расфасуют.

Но это я преувеличиваю, конечно.

…надеюсь.

Здание всё же оказалось старым, здесь был сухой воздух и пахло строительной пылью. На улице сумерки быстро сменились днём, и солнечный свет, пробивающийся через замызганное окно, подсвечивал крошечные частички пыли и их вальс. Красиво. Но наблюдать за ними мне надоело минут через пять, если не быстрее.

Я сидела на стуле, не в силах шевельнуться; руки у меня были заведены за спину и связаны жёсткой верёвкой. Наверняка останутся следы, потому что одета я была в пижаму: длинные розовые штаны и майку. Хорошо ещё, что голой спать не легла. Уж то-то было бы смеху.

С другой стороны, Габриэль у нас модельер. Видел женщин в разных ракурсах. А ещё он парижское зло. Видел женщин и без кожи… не, это вряд ли, не настолько он крупный злодей, чтобы…

Тихо, девочка. Это всё нервы.

Самое стрёмное: всё то время, что я приходила в себя, — сознание было мутным и тяжёлым, как ваза, наполненная грязной водой, — Габриэль стоял рядом и смотрел в окно. Просто стоял и смотрел, думая о чём-то. Практически без движения. Часа три точно.

Долбанный психопат.

Я не знала, чем себя занять. Сначала разглядывала помещение, потом пялилась на парижское зло, потом пыталась обнаружить красоту в пыльном танце. Сейчас вот, сижу, думаю о том, что очень хочу в туалет, а сходить-то и некуда здесь. Хорошо Габриэлю: по себе знаю, что во время Трансформации никаких особенных желаний не возникает. Максимум, что ему светит — это моральная усталость или слабый голод, если сражаться не будет.