– Как будто рисуешь собственной кровью, – сказал Боря.

– Слишком метафорично, – сказал Андрюша.

– И то правда. Но по-настоящему объяснить сложно.

– Попробуй, – сказала Валя.

– Это такое чувство, оно физическое, но при этом его нельзя по-нормальному описать. Это как будто ты можешь продолжать себя. Как будто ты еще не завершен полностью, и можешь продолжаться.

– Как будто состоишь из стволовых клеток? – спросил Андрюша.

– Фу, – сказал Боря. – Не знаю. Как будто ты просто можешь изменять и продолжать в себе все. Хорошее чувство.

– Не понимаю, – сказал я.

– Ну, – сказал Боря, – это надо испытать. Может, однажды ты поймешь. А может, и нет.

Мы пришли в палату, и я испугался, что Боре станет очень плохо от того, что Володина кровать пуста. Он и вправду остановился на ней взглядом, побледнел. На кровати в своей коробке возился Николай Убийца.

– Привет, дружок, – сказал Боря.

У него почти не осталось вещей, все было новым: зубная щетка, одежда, расческа, Фира даже попросила Станислава Константиновича купить Боре новый лак для волос. Станислав Константинович, впрочем, то ли по невнимательности, то ли из вредности купил лак с блестками.

Боря глянул на бутылек, взял его в руки, вскинул брови.

– Это что за «хуета»?

Он кинул бутылку мне.

– Дарю, принцесса.

Я кинул бутылку Андрюше.

– Боря, – сказал я. – Ты сейчас в порядке?

Он сел на свою постель, глянул в окно, почесал шелушащийся нос. Я сразу вспомнил, не мог не вспомнить, что у Володи нос шелушился тоже.

А теперь – нет.