Но тогда Ганимед так и не послушал Зевса, так и не став святым. Не поверив в свою Сказку, в которой Зевс снова пытался вернуть Ганимеда на небеса. Зачем-то отдав «Скрижали астрального света» Блаватской брату. Которые Зевс дал Ганимеду почитать, чтобы тот сумел развернуть и свои крылья – до размеров вселенной! И снова стать для нас всех тут чуть ли не сказочным персонажем. Из Древнего Завета. Но тупо умерев вместо этого на дороге, как собака. Так и не став Пегасом. Хотя всегда отдалённо напоминал, когда Зевс краем глаза замечал в спортзале его фигуру, какого-то гигантского ящера. Не гиганта мысли, которые Зевсу постоянно приходилось «доводить до ума», а именно – физически.

Но тогда Зевс был в море, и никто из ребят после концерта Братков в ДКМ-е не смог довести до ума ни его суматошно толкавшие друг друга с крыши небоскрёба его завышенной самооценки прямо на язык мысли, заставляя того рефлекторно сблёвывать их размазанные в «лепешки» слов трупы, ни его самого – до дома. Хотя и видели, что Ганимеду, с перепою, уже откровенно плохо.

Глава91.Сказка

Глава91.Сказка

Так что когда на судно «Геолог Приморска» во Владивудстоке явилась Юлия, чтобы подарить Зевсу «рафаэлку» своей нежнейшей любви, и сокрушённо сказала:

– Ты не поверишь, но случилось самое-самое плохое событие в твоей жизни!

Он лишь завис на секунду и тут же спросил:

– Неужели Ганимед помер?

Юлия даже не удивилась тому, что он сразу же разгадал её нехитрый ребус и сдалась, ведь «ничего глупее и придумать надо было», как любил шутить Ганимед.

– Да.

– «Он кувыркнулся и пропал», – лишь вздохнул Зевс, вспоминая строку из его песни «Религия», – совершил тот самый магический «Кувырок назад».

И замолчал, мысленно кувыркаясь вслед за ним. Снова и снова… Смотря на Юлию, как на Вестника Смерти.

Кто знает, почему именно родители решили назвать её Юлией? Быть может, они хотели видеть в ней Юлия Цезаря в юбке, пророча той грандиозное будущее? В отличии от Шотландки. А может быть потому, что она постоянно юлила и не желала признаваться Зевсу в своих изменах? Как знать. Даже тогда, когда он упирал её шпагой логики к стенке. Наглядно доказывая ей, что она просто не могла ему не изменить. И та на минутку внезапно обмякала и замолкала. И выдавливала из себя уже не оправдания, а скупые слезы. Молчаливо свидетельствующие отнюдь не в её защиту, а в красно-речивое стыдливым румянцем на щеках доказательство её вины. В которой Юлия и после признания в этом её психики уже через пару минут, взяв себя в руки, и сама не желала верить. Пытаясь опровергнуть очевидные на глазах доказательства своей вины, выдавая это за помутнение рассудка. И за то, что он на неё «слишком сильно давил!» Срывая ей резьбу. Не давая возможности опять выкрутиться. Никак не решаясь олицетворить себя с образом Изменницы, который он через недостатки её же поведения прямо из неё же тут и выдавливал. В её искренние слёзы. Тем более что своим огнеупорным отрицанием устоявшегося летом факта, она буквально исполосовала его бичами подозрений. Говоря ей после этого: