Облей себя творчеством и дотла сожги,

Лишь на углях души затанцует Сказка!

Без одежд надежд, как у всех невежд.

– А я люблю валяться на полу.

Водку я люблю пить в трусах!

Истерично требовать любви!

И играть на рояле в кустах.

Ведь такие манеры, как у тебя, заставляют…

– Контейнерами поляны.

Такие знакомства, как у тебя, заводят…

– Лишь тех, кто и так в шрамах.

– Такие, как у тебя, вопросы не задают…

– По задницам бляхой!

Ими душат душные сны души,

Слезами крошась по ночам от страха.

– Ты меня спросишь, как всегда,

Что я люблю хоть иногда?

Я люблю валяться на полу…

– И кувалдой духа вбивать верблюда в иглу!

То есть внеся в стихи Ганимеда свои не менее божественные коррективы. Как, много позже, и в «Зеленые вагоны Грина», как предложил Ганимед после шумной попойки у вагоновожатого, который читал им рассказы Александра Грина. Отправившись с ним прямо на этом зелёном поезде в турне по всей стране. Останавливаясь лишь на вынужденных остановках, выбегая на улицу в туалет. Между его рассказами. То есть – сделав попутными все те ветра, которые надували паруса воображения самого Александра Грина. Делая его грубоватый парусиновый язык столь же выпуклым и стремительным, как и на тех корветах, которые постоянно штурмовали его поклонников. Выплывая из тумана их обыденности. И заставляя их, находясь уже у него в плену глубоко в трюме, терпеливо ждать, ловя снизу лучи света его новых и новых рассказов, как рабы – похлёбки, нетерпеливо сглатывая слюну предвкушения. То есть столь же трепетно, как та его горячо любимая всеми героиня Ассоль, что позволила им влюбится во всех своих подружек из его многочисленные повестей и рассказов. И вагоновожатый настоятельно советовал им обоим, и Зевсу и Ганимеду, почитать его рассказы. Как почитал он его и сам, разливая в вагоне по стаканам пиво. Живописуя, мечтательно закатив глаза в туманный, далекий тогда от них «Зурбаган», его творчество. Всем своим поведением – стуча кулаком о стол! За что уже давно получил от своих близких прозвище «Грин». Когда глаза его становились от выпитого столь же алыми, как паруса покорившего его рассказа. Пока они, сидя в вагоне поезда, стремительно мчались в ночи, то и дело постукивая стаканами в такт колёс, и слегка покачиваясь на поворотах речи, покидая свой небольшой городок, который всё уменьшаясь и уменьшаясь для них, снисходительно улыбался им в окно кривой улыбкой бухты, сверкая жёлтыми фиксами ночных огней. Пока они продолжали пить и по очереди читать вслух то, что они больше всего любили. Кто мог – то, что он сочинил он сам, кто не мог – то, что вдохновляло его снаружи, из чужих книг. Во всё тех же зелёных вагонах, которые стояли на запасном пути. Отцепленные от локомотива. Но на самом деле – колесили по всей стране! В литерном поезде. Отправившись в литера-турнэ! Но особенно далеко – когда Грин открывал горячо любимые им книги, стремительно погружаясь в свои мечты. И таща за собой и Зевса и Ганимеда локомотивом своего темперамента в неведомые им дали.