– Это не стыд, женщина. Я знаю…

– Знаешь что?

– Еще раз говорю: прекратим этот разговор.

– Не забывай, у тебя их еще три, – говорю я, и он перепрыгивает к другим сверткам, в то время как детеныш снова находит мою грудь. Заглядывая внутрь каждого свертка, Кеме с широкой улыбкой оглядывает своих новых детишек. Я вижу это впервые, но чувство такое, что многие женщины видели это и раньше меня – этот огонек в глазах и красноречивую, владетельную усмешку: «Вот, это от меня».

– Глянь на его волоски. Хоть он даже и не лев.

– Пока не лев, – говорю я себе.

Он сейчас баюкает всех троих, успокаивая первую девочку, когда та начинает плакать, – я уже узнаю ее голос. На лице Кеме я вижу новое выражение, которого прежде никогда не видела и для которого не могу найти слов. Что-то вроде покорности; или нет, того сладкого блаженства, после того как он брызгает семя; хотя нет, и не это – скорее облегчение или удовлетворенность, хотя я не знаю, как она выглядит. Или, может, это взгляд, свойственный только отцам при созерцании предмета их гордости – слово вырывается невольно, как будто я уже приняла всё это. Кеме склабится и ухмыляется, воркует и издает звуки, в которых я не без удивления узнаю мурчание котяры.

«Я не узнаю этого человека. Кто он, этот новый, впервые пришедший домой за три года?» – спрашивает голос, звучащий как мой. Вот она истина. Если вглядеться, то с другими своими детьми он действительно ведет себя как лев. Когда в настроении – может поиграть; говорит им, по каким улицам не ходить, каких людей сторониться; выпрыгивает на защиту, когда во двор заползает змея, но по большей части их даже не видит.

– Покажи мне его, – говорю я.

– Мальчика или девочку?

– Да не ребенка. Себя. Того, которого ты прячешь.

До Кеме доходит не сразу.

– Прямо здесь?

– Ты жмешься как девушка перед парнем.

– Если б ты хоть что-то в этом смыслила!

– Не артачься, а дай своим детям увидеть тебя таким, какой ты есть.

– Чего на меня смотреть: я вот он.

– Таким ты хочешь, чтобы тебя видели люди. Это две разные вещи и сущности.