– Йетунде такого не приносила никогда, – говорит мне этот человек. В мою комнату он входит с таким видом, будто вернулся с войны или с какого-то завоевания, о котором мне не подобает знать. Шлем он снимает, но кольчуга и поножи всё так же на нем, показывая, что, откуда бы он ни пришел, ему скоро обратно, так что даже не суетись.

– Ты заходишь в мою комнату, и это первое, что ты говоришь?

– Из тебя вышло это.

– Это ты занес их туда.

Я всё еще на полу, в ярости от того, что этот мужлан несет мне после того, как заставил меня вот так корчиться враскоряку.

– Как…

– Даже не смей этого говорить.

– Я хотел сказать, как так получилось, что моя собственная жена никогда… а ты…

– Что ты мелешь? По-твоему, я наставляла тебе рога с каким-то кошаком?

– Да нет, что ты! Конечно, нет. Это, наверное, так, проскочило, – говорит он, но так, будто говорит не со мной.

Тогда говорю я:

– Ты как будто говоришь самому себе.

– Так и есть.

Он берет на руки одного из детенышей, мех у которого глинисто-белый, с пятнышками почти как у леопарда. Малыш блаженно урчит от прикосновения своего папочки – во всяком случае, его подобия. Длина детеныша, от носа до хвоста, как от локтя Кеме до большого пальца.

– Возможно, у тебя есть какой-то враг, который наслал на меня порчу, – говорю я.

– Вряд ли, – отвечает он, помогая детенышу взобраться себе на плечо и там его поглаживая, а затем роняя себе на руку. Затем он подносит детеныша прямо ко рту и облизывает ему голову и лапки. Я жду, когда Кеме заговорит, потому что внезапно лишаюсь дара речи.

– Ты не… Ты не мог… Как… Что?

– Я сказал, «наверное, проскочило». То есть минуло целое поколение после того, как у Йетунде никогда не было такого приплода. Отец мой никаких признаков не выказывал, а вот дедушка мог меняться. А двоюродный дед так и вовсе был заправским львом.