– Что за злыдень с Севера всё это подстроил? Вы так со мной играетесь, прежде чем убить?

– Попеле узнала о тебе еще до того, как вы отправились в Омороро.

– Я ни с кем никуда не отправлялась.

– Да нет. Я именно о твоем первом путешествии, которого ты не помнишь, – впервые открывает рот старик. – Ты ж не думаешь, что боги вот так запросто взяли тебя и отправили в тот город?

– Язви богов, ты кто такой?

– Зовусь Икеде. Я…

– Гриот. Гриот с медным ртом. Знаю я вас. Адово семя, все как один.

– Я тоже знаю о том первом путешествии в Омороро. Оно всё сказано в тексте. Гриот, который плыл с тобой, был моим дедом.

Я надрывно смеюсь, а затем яростно откашливаюсь, чтобы хоть этим прогнать со своего языка горечь.

– Каждая из моих стрел напитана ядом; достаточно, чтобы утихомирить хоть одного такого вруна.

– Однажды утром ты очнулась в Омороро, и с того дня память отказывает тебе в ответе, как всё складывалось. Скажешь, нет? – пытливо спрашивает Попеле.

– Ну если и так, то что?

– А то, что когда ты наконец идешь, едешь, летишь и приплываешь обратно в Ибику, там никто тебя не помнит.

– Вспоминает одна Матиша, – уточняет Нсака Не Вампи.

– Закрой свой рот.

– Прабабушка была единственной, кто помнил, что она тебя знает; что вы, кажется, были близки, может, даже кровные родственники.

– Кровные? Я, язви меня, еще и кровная! Все они пошли от меня, вся кровь от моей собственной треклятой крови! – кричу я. – Да ни одного, ни единого…

Я проклинаю слезы, что жгут мне глаза, и вытираю их прежде, чем они потекут по щекам. Кляну я их еще и потому, что они высвобождают место для какого-то потока чувств, который, как ожидают эти мои хозяева-гости, того и гляди прорвет и хлынет. Ну уж нет! Я никому не дам видеть, как разлучаюсь сама с собой – и уж точно не этим троим, которые думают, что знают меня как облупленную.

– Ты хочешь всё узнать сама? – спрашивает Нсака.

– Я хочу уйти.