— От холера, — отплевываясь, ругнулся третий сибиряк по фамилии Нестеренко. — У меня песок уже везде, даже в жопе.
— У меня тоже! — радостно сообщил Герасим.
Рихард поймал себя на ощущении, что они вот так вот, под обстрелом, валяются уже не первый день и даже не первую неделю, хотя на самом деле — всего третий час. Валяются и уныло зубоскалят, словно эта вялая перестрелка надоела им до скрежета зубовного бог знает когда. Рутина и обыденность — обстрел, переругивание, жалобы на песок.
Словно они воюют не впервые в жизни.
Дико. Даже он, разведчик не с одним фитилем за плечами, не мог себе такого представить еще в начале лета. А теперь даже удивляться сил не осталось.
— О! — встрепенулся Нестеренко, чутко поводя ушами. — Летят. Ща врежем им по самые гланды!
Все невольно прислушались; в том, что у Нестеренко самый острый слух, все уже успели не однажды удостовериться.
Гул накатывался с северо-востока, с наспех приспособленного под аэродром дна сухого в это время года водохранилища.
Рядом с Цицаркиным завозился и вынул голову из-под брезента водитель «Мамонта». Этот умудрялся безмятежно спать даже под обстрелом. Кажется, он даже толком не понимал, чем ему и его послушному гиганту-селектоиду угрожает обстрел.
— А? — спросил он, вряд ли окончательно проснувшись. — Что, едем?
— Пока нет, — успокоил его Цицаркин. — Но скоро поедем.
— А… — протянул водила и почесал кудлатую аморфью голову. — Ладно. Тогда я еще посплю, а как время будет — растолкаете.
— Спи, — позволил Цицаркин. — Растолкаем…
— А все-таки, — не унимался Герасим. — Не пойму я, на что они надеются? Все равно ведь прижмем их. Кольцо ведь. Нас больше. Так нет — ерепенятся, из минометов пуляют…
— Между прочим, — заметил Генрих, — это их земля.
— Да какая тут, мать его, земля, — ругнулся Нестеренко. — Песок один!
— Эй, Гнат, что-то ты как сапожник материшься, — заметил молчаливый сибиряк по фамилии Шелухин. — Не узнаю тебя прямо.
Нестеренко сокрушенно вздохнул:
— А вдруг это моя естественная потребность? А при Семеныче я изо всех сил сдерживаюсь?
— Да поджилки у него трясутся, вот и матерится, — насмешливо объяснил Цицаркин.