Ближе к линии противостояния пришлось пересесть из джипа в резервный «Мамонт». Туша сибирского экипажа подползла вплотную к собрату, и в узкую щель между надкрылками Генрих даже различил сидящих спиной к опорам прибалтов — Юрия и Рихарда; на месте Генриха теперь лежал несдержанный на язык Нестеренко и точно так же постреливал, только из игломета. Остальные сибиряки лежали кто где и голову поднимали редко.

Едва «Мамонт» замер, Чеботарев тут же вызвал по закрытой связи начальство:

— Константин Семенович? Чеботарев. Мы на месте. Пусть начинают… Добро.

Чеботарев положил трубку на пульт и отрывисто сообщил:

— Сейчас…

Спустя пару минут слева, на востоке, что-то невообразимо громко бабахнуло, а когда рокот взрыва расползся и начал утихать, стало слышно, что там стреляют. Да так, как, наверное, не стреляли в алзамайской тайге. В сотни, в тысячи стволов.

— Камуфляж! — скомандовал Чеботарев.

Генрих послушно нажал на нужную кнопочку волчьего прибора.

Он почти ничего не ощутил, лишь мурашки слегка прогулялись по непокрытым тканью частям тела. А потом он перестал себя видеть. Ну, почти совсем перестал. Рубашка, брюки, ботинки, кожа на руках и, наверное, лице подернулись знакомой полупрозрачной рябью, которая на глазах становилась почти совсем прозрачной. Не видеть собственного тела было странно, но если не концентрировать на этом внимание — мешало не очень.

— Ну, — выдохнул Чеботарев. — С богом, коллега. Удачи.

Лутченко распахнул дверцу-надкрылок, и Генрих решительно нырнул в душный день из кондиционированного нутра экипажа.

Спотыкаться он перестал уже через пару минут. Бесплотной тенью, призраком он бежал к позициям ашгабатцев, и никто даже не думал открывать по нему огонь. Игломет в руке тоже стал невидимым, секунды через три после того как Генрих его вытащил. Поправив на голове сползающую панамку с коротким козырьком, он направился на юго-восток. То бегом, то переходя на шаг. На всякий случай — горбясь и пригибаясь, насколько это было возможно.

«И все же, — думал Генрих, — это куда веселее, чем валяться на осточертевшем песке и палить не пойми в кого. И главное — привычнее».

Ему нравилось быть агентом. Вопреки всему.

Утром Ахтамали Бахва едва дождался десяти часов, времени, когда открывалась почта. Хлопнув для храбрости стакан «Намена» и зажевав вчерашней лепешкой, он бросил жене:

— Скоро вернусь!

И направился к выходу.

За воротами он взъерошил шевелюру сыну, возившемуся у арыка, и зашагал в направлении почты.

— Папка, ты куда?