— Кошкой бы и оставалась, — проворчал монах, — и не смущала бы людей… не сбивала бы с Пути…

Комати насторожилась.

— Я была кошкой, даже когда воплотилась в Норико во второй раз. Помнишь, я не могла тогда связать несколько слов? Моя былая красота вернулась раньше, чем мой разум и талант! Это меня чуть не погубило я отвечала на письма Юкинари своими старыми стихами. Их узнали, и за Норико стали следить. Но я знала — еще немного, и поэзия вернется ко мне!

— Ступай куда знаешь! — рассвирепел монах. — И не попадайся мне больше на дороге! Уходи, пока я не начал читать заклинания!

— Ты знаешь все — и прогоняешь меня? — печально спросила она.

— Да.

— Так посмотри хоть мне на прощание в глаза!

— Не могу. Я дал обеты.

Молчание продлилось довольно долго.

— Иначе и быть не могло… — прошептала Комати. — Я встретила любовь, равную моей любви, и она, разумеется, оказалась недосягаема. Но раз уж мы не можем быть вместе, то хоть умрем вместе. Это я тебе обещаю.

— Пусть будет так, — сказал Бэнкей. — Тогда мне уже будет не до обетов…

— И ты улыбнешься мне… — мечтательно произнесла Комати.

— Этого еще недоставало, — буркнул монах. — Да уйдешь ты наконец?

— Твоя любовь равна моей любви, и ты сам знаешь это, — серьезно сказала она. — А теперь прощай. Я люблю тебя и ухожу.

Монах, набычившись, уставился в стену. Его соединенные руки сжались и напряглись с такой силой, как будто он хотел причинить себе боль. Вдруг он отчаянно замотал бритой головой и замер, как изваяние.

В хижине стояла мертвая тишина.

Монах осторожно повернулся и покосился в угол.

Та, что лежала на ворохе зимних одежд, уже не была Комати. Лицо округлилось, лоб прикрывала густеющая на глазах жесткая челка. Таяли сверкающие одеяния, достойные государыни, и лишь серебряными точками светились в воздухе обрывки узоров призрачной парчи.

Норико сцепила на груди руки, как будто стараясь удержать и прижать к себе нечто ускользающее.