— Ты призрак Оно-но Комати, сама сказала, — стараясь не глядеть в сверкающее нездешней белизной лицо, отвечал монах. — Над тобой заклинания читать надо… И шла бы ты оттуда, откуда появилась…

— Я уйду… — печально пообещала Комати. — Только выслушай! И если ты, услышав мою историю, прогонишь меня прочь, — я уйду. Без единого слова…

— Говори, — позволил Бэнкей и отвернулся.

— Я была прославленной красавицей, — начала она, — и мне даже в голову не приходило, что я могу утратить красоту. Я писала стихи, и даже предположить не могла, что настанет день — и я не смогу сложить танка… Но все это случилось.

— К тебе пришла старость, — понимающе сказал монах. — Она ко всем приходит.

— Но не все так оплакивают свою красоту и свой талант! воскликнула Комати. — Если бы знал, каково это — владеть красотой, покоряющей страны, и талантом, равным которому нет в столице! И в отчаянии чувствовать, как они понемногу покидают тебя… А как меня любили, как меня желали! Ливень сердечных посланий и любовных просьб обрушивался на мою глупую голову — и вся моя молодость была чередой летних яростных ливней. Но теперь я вижу — мое сердце не ведало тогда приливов искренности, ни капли правды не было в моих ответных письмах. Нужно было дожить до самой убогой и отвратительной старости…

— Умные женщины, еще не утратив красоты окончательно, постригаются в монахини. Лучше отказаться от чего-то добровольно и с достоинством, чем смотреть, как тают последние крохи… — и Бэнкей вздохнул, потому что и среди монахинь он не видел должного отрешения от мирских страстей.

— Я не могла… — прошептала красавица. — Я не могла… Бэнкей, ты не поверишь мне, но больше всего я сожалела о том, что в моей жизни не было любви… что моя красота и, возможно, талант, помешали мне изведать истинную любовь…

— Тебе? — забыв от изумления все свои обеты и запреты, Бэнкей резко повернулся к Комати. — Ты?..

— Я была слаба и искала того, что ищут слабые души — полутонов, оттенков, отзвуков, сновидений… Когда в мою жизнь вошел тот мужчина, я не поверила ни ему, ни себе. Я сказала — сто ночей подряд проведешь ты у моих ворот! И он повиновался. Он приходил и ждал — и я за своими прекрасными бамбуковыми шторами сидела, затаившись, наслаждаясь его ожиданием… Знаешь ли ты, как это опьяняет душу?

— Нет, не знаю, — мрачно сказал монах.

— Разве тебе не знакомо это просветленное и томительное ожидание?

— Нет!

Оба они знали, что Бэнкей солгал.

— Пусть так… — прошептала Комати. — Девяносто девять ночей он приезжал к моим запертым воротам. Настала сотая ночь — и он не появился.