— Но ведь можно, оказывается, этого избежать. Вот я вас удержал. Может, и фрейлейн Гретхен в состоянии. Или что иное… — Адам задумался, потому что мысль привлечь гусара к сыскной работе еще не оформилась и не обрела логических связей.

— Да я-то такого прекрасного кавалера!.. — обрадовалась Гретхен. — Вы, господин гусар, не думайте, я не такая! Я по доброте и с любовью!

— Неправильно получится, — возразил гусар. — Как сие ни прискорбно, а мне, как видно, велено прыгать в воду — я и буду прыгать. Таков приказ.

— Чей приказ?

— Не ведаю. Но выполняю. Дурак потому что. Пить меньше надо было. А вот теперь и расплачивайся.

— Ясно… Двести лет, выходит, сами себя наказываете?

— Приказ выполняю.

— А что будет, коли вы отвлечетесь от приказа и поможете мне наказать злодеев?

— Невозможно, сударь. Я тут являюсь не более четверти часа в те ночи, когда мне положено, и что же я могу сделать?

— Есть различные способы…

Адам стоял совсем близко от гусара и видел плетение серебряных шнуров на доломане и на чакчирах. Вдруг он схватил серебряную пуговку и ловко оторвал.

— Вы что, умом повредились? — возмутился ротмистр Скавронский.

Но пуговка уже, сверкнув, улетела в сторону набережной, к выложенной плиткой пешеходной дорожке вдоль парапета.

— Ничуть, — отвечал Адам. — Пуговица — ваше имущество, и вы можете навещать ее в любое время с восхода до заката луны. Думаю, что теперь вам не придется ждать полнолуния.

— Но как?

— Почем я знаю? Вот что — я буду здесь с вами, пока не начнет светать, и погляжу, куда вы денетесь. -

— И я, и я! — обрадовалась Гретхен.

— Кроме того — вы про лунную дорожку знаете?

— Я знаю, я по ней даже до каменных амбаров дохожу, — тут же похвасталась Гретхен.

— Не надо ничего этого, — хмуро сказал гусар. — Вы по доброте своей говорите, а нужна ли мне доброта? Мне назначено искупление. Может, даже… впрочем, нет, это я так…