– Но вернемся к тому историческому периоду, который я считаю Золотым Веком магии, – все говорил и говорил Аршамбо. – Почему же в ту пору у чародеев, подобных вам и мне, был шанс заявить о себе? Все очень просто: тогда имелась третья сила, уравновешивающая отношения между чародеями природной одаренности и чародеями трудолюбивого ума, как я про себя определяю эти две группы. Эльфы! О, эльфов нельзя было впечатлить одной лишь способностью к магии – для них она была столь естественна, как и способность к дыханию или ко сну. Напротив, их благосклонностью всегда пользовались маги, склонные учиться и почтительно перенимать знания высшей расы.

С трудом я удержалась от замечания, вертевшегося на языке: из знакомства с королем Ринеке я вынесла твердое убеждение, что почтительность в общении с ним должна граничить с пресмыканием, а уважение – с раболепием, и если эльфы прошлого имели хоть какое-то сходство с лесным королем, то заслужить их благосклонность одной лишь живостью ума стало бы весьма сложной задачей. Но подвергать сомнению романтизированный образ дружбы между магами прошлых веков и эльфами я не стала, понимая, что вряд ли магистр мне поверит, да и, положа руку на сердце, вряд ли он разочаровался бы в покровительстве эльфов, узнай действительную подоплеку этого явления. Наверняка в его глазах возможность пробиться наверх стоила того.

В остальном же речь Аршамбо находила живой отклик в моей душе, как я уже не раз отмечала к собственному удивлению. Время от времени какая-то часть моего разума пыталась протестовать, но этот слабый голосок легко заглушала все более громкая песнь обиды и жажды мщения, звучавшая в моих ушах. Столько лет я убеждала себя, что мне не изменить устройство этого мира, и на мою долю выпало трусливое бегство от края пропасти, к которому меня пытались оттеснить мои недруги.... Все это время что-то во мне сжималось, как тугая пружина, сильнее и сильнее. Теперь она была готова распрямиться, не заботясь о том, кого ударит и что разрушит.

– И помощь тех, кто способен был в полной мере оценить ум и трудолюбие истинных сынов магической науки, упала золотой монетой на одну из чаш весов, уравновесив их... – теперь слова Аршамбо звучали в моей голове, смешиваясь и подменяя мои собственные мысли. Мне внезапно стало теплее от того, что я сейчас нахожусь рядом с человеком, который сумел рассказать о моих надеждах и обидах лучше, чем это сделала бы я сама. Несправедливость – вот что едва разрушило мою жизнь!..

"Что за громкие слова, Каррен? Разве не считала ты, что лучше держаться подальше от тех, кто выплескивает свою обиду на судьбу в столь высокопарных выражениях?" – промелькнула встревоженная мысль, и я встряхнула головой, пытаясь вернуть себе прежнее состояние ума. Но это оказалось не столь простым делом – пылкость магистра была заразительнее иных хворей; от перенесенной недавно обиды все еще сводило горло, а от чувства вины – ныло сердце, и, ко всему прочему, у той, прежней Каррен может и хватало с избытком здравомыслия, но порядком недоставало веры в будущее. Прежде я бы, выслушав мнение Аршамбо по поводу Золотого Века магии, сбежала от него со всех ног, но теперь меня хватило всего лишь на робкое сомнение.