На стойке рядом со столом сверкали инструменты самого зловещего вида.

— Как мило, — расплылась в улыбке растроганная Свитари и звонко чмокнула Хоара в щёку.

— Всё, чтобы вы улыбались, — подмигнул тот. — С Халлеком ещё общаются, но как выпотрошат до дна — презентую в лучшем виде.

Не особенно вслушиваясь, Эйнджела обходила стол, жадно впитывая отчаяние и ужас жертвы.

Сейчас Алвин Шарон уже не походил на того лощёного, уверенного в своей безнаказанности властного садиста, каким она его помнила. Волосы всклокочены, в вытаращенных от ужаса глазах читалась мольба, какая бывает лишь у осознающего приближение смерти человека.

При виде хищного оскала на иссечённом шрамами лице Эйнджелы сенатор забился, словно выброшенная на берег рыба, и попытался что-то крикнуть сквозь кляп.

— Именно это я и подразумевал, когда сказал, что у меня на тебя другие планы, — сообщил ему Хоар. — Ты же сам говорил, что обожал развлекаться с мисс Лорэй. Вот вы снова наедине. Эйнджела, пойдём, пусть Свитари развлекается.

Как он и ожидал, эмпат отрицательно покачала головой.

— Я останусь. Хочу прочувствовать каждый момент.

— Ну, раз ты так решила… — Хоар развёл руками, — то не буду настаивать. Приятного отдыха, сенатор Шарон. Не забудьте оставить отзыв в нашей гостевой книге.

И, подмигнув завывшему в смертном ужасе сенатору, вышел из камеры.

— Где операторская? — спросил он у дежурного копа.

— По коридору направо, господин полковник, — подсказал тот.

Хоар кивнул, закинул в рот леденец и направился в указанном направлении, задумчиво напевая «Марш полковника Боуги».

Камеру подземной тюрьмы наполняли крики, воскрешая в памяти кошмары прошлого. Но судьба причудливо поменяла роли, превратив мучителя в агонизирующую жертву.

Свитари не торопилась. Каждое движение ножа Гуннара словно перечёркивало болезненные воспоминания, смывая одно за другим кровью мучителя. Каждое движение клинка было утверждением собственной силы, сокрушительной победой над полным унижения прошлым. Теперь она, Свитари, карала и миловала. Она стала самой смертью: беспощадной и мстительной. Она решала, кому жить, а кому умирать. И как умирать…

Иногда Ри передавала нож сестре и та вонзала клинок в тело Шарона с болезненным наслаждением. Она тоже стала смертью: мучительной и очищающей. Боль, что причиняли руки Эйнджелы, отражалась в ней самой. Боль огнём проходила сквозь эмпата, выжигая страхи прошлого и тоску настоящего. Омертвевшая часть души выгорала в пламени свершившейся мести, развеивалась невесомым пеплом, уступая место чему-то новому.

Боль рвалась из эмпата очищающим криком, подобным крику новорожденного.