Скоро я это узнаю. Трассонец уже подносит ладони к лицу; больше терпеть тяжесть Болей он не в силах. За то время, пока он сражался с монстром, пока бежал по Коростяной улице, даже пока стоял на неровном берегу Леты, успели взорваться целые сотни коконов; но что такое сотня по сравнению с тысячью? Надлом внутри него слишком силен, холодное, болезненное чувство вины терзает его, а сердце переполняет отчаяние. Всего один глоток - и все это исчезнет: шипы выпрямятся, а коконы, отделившись от тела, с всплеском скроются в холодных волнах.

Трассонец опускает голову к ладоням, вытягивает губы, чтобы глотнуть несущей забвение воды… но, если он выпьет, то забудет Ариадну. Разве она не вернется, чтобы его мучить? Разве он не бросится за ней в очередную погоню по лабиринтам, моля сказать ему его имя? Разве не продолжит совершать те же ошибки, предавая все новых и новых Антиоп, Ипполитов и Джейк и умножая свои грехи?

Всматриваясь в воду, трассонец изучает свои впалые щеки и потрескавшиеся от жажды губы, вглядывается в покрасневшие и запавшие глаза – и замечает там знакомый демонический блеск. Алый ободок вокруг радужки, два языка пламени, пляшущие внутри тьмы Бездны в зрачках. Он не отводит взгляд; разведя ладони, он позволяет воде вылиться, и отражение исчезает. Сколь бы ужасны ни были Боли, лучше нести их тяжесть вечно, чем повернуться спиной к танар’ри.