Людей на улице стало больше. Нужно было бежать к кому-то, просить помощи, но что-то Дениса настораживало, какой-то еще слой странности, деталь, которая давила на голову почти физически.

Понял он быстро.

Почти все село было погружено в полумрак. Опустились сумерки, но никто не спешил зажигать свет; люди, похожие издалека на тени, выходили из темноты дворов в темноту улицы. Во всем селе горела только пара-тройка окошек, ну и слабо отсвечивали бледным ртутным светом окна его, вернее, Ульяниного дома.

Он стал отступать к дому. Там его, видимо, ничего хорошего не ждало, но куда-то ведь надо было отступать. Говорить с людьми ему что-то резко расхотелось.

И тут увидел знакомую фигуру. По обочине, по его стороне, навстречу шла Марковна, сжимая что-то в руке. Денис двинулся было к ней, но, разглядев ее в сумерках получше, пожалел об этом.

В кармане передника старухи, не таясь, лежал нож, судя по размерам, перекованный из старого штыка.

То, что она держала в руке, здорово напоминало собачью ногу.

— Мак… мак… Марффффа Марковна…

— Что, соколик?

Денис сглотнул, вдохнул, выдохнул. Кому-то же он должен это сказать.

— У меня в доме сидит этот, как его, Никоил… Михолай и жрет картошку…

— Ды как же, вить вон он, Михолай-то, — старуха махнула рукой в сторону лохматого мужичка с куцей бороденкой, того, что разговаривал сам с собой. Сейчас он стоял на противоположной стороне улицы и молча смотрел прямо на них.

— А кто тогда?..

— Мужик. Осерчал он на тебя, Дениска, видишь, как получилось.

— А дядя Еся… Ест… ест… — Он не смог закончить, язык почти не слушался.

— Конечно, ест. И я ем. Видишь, Шарика пришлось оприходовать. А ведь он у меня десятый год, сердешный. Такой был чудной в детстве, беленький, вокруг глазика черненькое, хвостик торчит…

Старушка жизнерадостно засмеялась и облизнула кость седой собачьей ноги.

— Чттт…

— Ну ты, милок, сам виноват. Ты что сделал-то? Миску не насыпал, что ли?

— Насыпал, — сказал Денис, медленно отступая. Немного соврал, насыпала-то еще Ульяна, но… Он опустил руку по шву и медленно стравливал кочергу, ожидая, когда она удобно уляжется в ладони.