Инструмент, главное — инструмент. Если какая-то шваль позарится на его ноут и планшет, Денис чувствовал, что полезет в драку, не раздумывая ни полсекунды.

Он стянул капюшон толстовки — слишком тот закрывал обзор по краям. Осторожно, как киношный сапер, вставил крюк в скобу. Чтобы со спины никто не зашел.

И увидел в углу за дверью кочергу. Обычную, гнутую из арматурины и расклепанную с одной стороны кустарную кочергу с очень удобным кольцом на конце.

Денис взял ее, стараясь не скрипеть кожей куртки, а потом распахнул дверь и вошел в комнату, даже не попытавшись придать лицу злое или решительное выражение. Оно само по себе было таким. Убью скотину, безрассудно подумал Денис, врываясь в залитую холодным дневным светом столовую.

И заледенел. Какой уже раз за день. Пальцы он вообще перестал чувствовать и ноги тоже.

За столом, пожирая его горячую, дымящуюся жареную картошку, откусывая от нераспакованной палки колбасы, сидел тощий, долговязый старик. Он жрал руками.

— Мать твою, дед, что ты делаешь! — рявкнул Денис и со злости, не думая, врезал кочергой по столу. — А ну вон отсюда, блин!

— Жрать, дай жрать! — завопил дед неестественно громко.

Данис шагнул вперед и схватил сковородку за ручку, намереваясь выдрать ее из пальцев мерзкого старика. Не кочергой же его бить.

— Жрать, жрать! — заверещал старик, и Денис заметил какую-то странность, что-то с его пальцами. Но осознать ее не успел. Дед выхватил у него сковороду словно железной рукой, не рассыпав ни одной картошки, и приложился ртом к еде. Он жрал, загребая горячую жирную картошку рукой, и вдруг Денис понял, что не так.

У него было по шесть пальцев. Длинных, узловатых пальцев. Ладони казались громадными. Он глухо урчал и чавкал, уничтожая Денисов ужин. Потом схватил палку колбасы и не глядя сунул в рот, откусив половину за раз. И принялся жевать ее вместе с целлофаном.

Денис отступил. Что-то темное, холодное сжало ему голову, сдавило шею, перебрало ледяными пальцами позвонки, свело нервы в узел, до боли. Ужас. Если это был деревенский сумасшедший, то он был куда более ненормален, чем Денис мог представить.

Он был ненормален еще и физически.

Старик поднял взгляд от сковороды.

Огромные белые глаза почти светились на морщинистом, злом лице. В углах лоснились треугольники пленки. Грязная борода елозила по краю посуды, собирая жир и словно впитывая его; спутанные сальные волосы, седые, липли к вискам, к щекам, обнажая огромные уши. Морда у деда была вытянутая, и расстояние от кряжистого носа до обвислого рта казалось ненормально большим, словно что-то не так было с самим черепом. Чудовищно мохнатые белые брови бросали косые тени на лицо, но глаза все равно казались ярко-белыми, как шары, наполненные светящимся газом. Широченные зрачки сожрали радужку, на дне их поблескивали отсветы. Он был сутул, едва ли не горбат; на лопатках натянулась какая-то несвежая, холщовая прадедовская рубаха. Кожа казалась бескровной — бледная, с черными, словно натертыми землей крупными порами.