Я кивнула.

Скар посредством лба, бровей и глаз подавал мне какие-то знаки, но что он хотел сказать, я не поняла.

– Вы её знаете? – продолжала я.

– Знаю. И очень хорошо.

– А у нас записка есть. Как раз от неё и Лили.

Скар воздел очи к небу.

– Записка? Покажите.

– Она у него, – я кивнула на Скара.

Тот с опаской покосился на мгновенно повернувшегося к нему Лукаса и полез в карман штанов.

Лукас старательно расправил бумажный клочок, пробежался глазами и метнулся к Фиалке.

– Что это с ним? – шёпотом спросила я.

– Дура, он приятель Жасмин и трясётся над ней, как над статуэткой эпохи Единого материка.

Я мстительно прищурилась.

– Зато он попытается помочь волшебницам, а не бросит их на откуп Тюхе. В отличие от некоторых.

Неожиданно Скар схватил меня за локоть, стиснул пальцы стальным браслетом.

– Послушай, детка. Я никому ничего в этой жизни не должен. Я сам по себе, понятно? И уж тем более я ничего не должен той, кто изволила породить меня на свет и не постеснялась впоследствии бросить в этом паршивом лесу.

Скар даже не говорил, он цедил сквозь зубы, тихо и злобно, сжимая мою руку с такой силой, словно собирался оставить её себе на память. Я поморщилась.

– Больно же…

– Нет, милая, это – не больно. Больно корчиться под кустом, ночью, в тёмной чаще, полной весёленьких звуков. Больно – когда тебя раздирают голод, холод, жажда, а более всего животный ужас и отчаяние. Больно – когда осознаёшь, что никто за тобой не придёт, не спасёт и не скажет «всё будет хорошо». Больно понимать, что от тебя попросту избавились, вышвырнули из жизни как бестолковый и ненужный подарок, сделанный из вежливости, «по поводу». Что ты никому не нужен и если тебе сейчас перегрызут глотку, никто не вспомнит и не заплачет.

Вот теперь-то мне действительно стало страшно. Я покосилась на Скара и содрогнулась: ТАКОГО выражения искажённого лица я и впрямь не видела никогда и не у кого. И не дайте боги увидеть вновь. Искривлённый рот, вампирские клыки, нахмуренный лоб и самое кошмарное – суженные, отчего резко проступили морщинки в уголках, опасно потемневшие глаза, отражавшие вереницу давних воспоминаний, вспышку застарелой боли и мою побелевшую, испуганную мордашку.