Смысл нарисованного пониманию не поддавался. Карикатурный человечек с плаката держал в пухлых руках бутерброд из десятка разноцветных плиток, щедро смазанных чем-то сиреневым, и пытался заглотить его целиком. У него ничего не получалось, но упрямец продолжал рвать губы, изо всех сил разевая рот.

Вторым персонажем на плакате была девушка. Она величественно нависала над уродцем, волосы ее были ослепительно белы, глаза сияли праведным гневом. Легкие светлые одежды приятно отличались от аляповатых тряпок человечка. Девушка схватила толстяка за шиворот: тот изгибался, как червяк, но с ослиным упрямством продолжал свой сизифов труд.

Я хмыкнула. Надо же! Казалось бы, обычный плакат, а как цепляет взгляд! Рекламщики постарались на славу: толстяк вызывал раздражение, девушка восхищение. Такие картинки рисовали когда-то для военных плакатов, а потом для политических карикатур.

Присмотревшись, я увидела внизу плаката аккуратную надпись, выведенную красными печатными буквами: «Ваши Дни Сочтены».

И вдруг почувствовала неприятный холодок в районе шеи. К горлу вновь подступила тревога. Я боязливо огляделась и вскрикнула, не веря собственным глазам: сидящие в поезде оказались абсолютно голыми — от офисных клерков до бабульки с ребёнком! Мне полагалось бы испытать смущение, особенно при виде клерков. Но выглядело происходящее так жутко, что никакой неловкости не возникло, страх не оставил для неё места. Особенно учитывая, что все пассажиры смотрели на меня широко раскрытыми глазами — не моргая и не издавая при этом ни звука. Глаза их стали густо-белыми, без зрачков, и словно бы даже мерцали изнутри хищным светом.

В растерянности я торопливо провела рукой по бедру — я-то сама одета?

Да, под пальцами оказалась джинсовая ткань. Наверное, если бы я и сама оказалась голой, то принялась бы вопить не переставая.

Твидовый джентльмен и расклейщик были единственными, кто остался в одежде, и я невольно уставилась на них. Наверное, потому и уловила, как твидовый снял с руки перчатку и быстро взмахнул кистью.

Одна из лампочек на потолке мигнула и погасла. Следом за ней, одна за другой, потухли остальные. Нахлынула тьма, в которой потонули даже светящиеся глаза пассажиров. Что-то хлопнуло в конце вагона. По железным бокам поезда внезапно забарабанило — звуки быстро приблизились и вдруг затихли, — словно некто передвинулся по металлу снаружи.

Но ведь это невозможно!

На мгновение мне почудилось, что мимо меня тоже кто-то прошел, но я не смогла ни закричать, ни шелохнуться — таким лютым был сковавший меня холод. Пока я боролась с отказавшимся повиноваться телом, лампочки разом зажглись.