Гвардейцы попятились прочь.

– Не дашь ли ты, Миротворец, нам какой-нибудь знак, какую-нибудь мелочь на память о встрече с тобой? Конечно, мои руки запятнаны твоей кровью и руки Гауденция тоже, но остальные не сделали тебе ничего дурного.

Слово «знак» послужило мне превосходной подсказкой, и получил он именно то, о чем попросил. Недолго думая я снял с шеи ремешок с ладанкой человечьей кожи, сшитой Доркас для Когтя, где ныне хранился колючий шип, выдернутый мною из плеча на берегу неугомонного Океана, а после, на борту корабля Цадкиэль, неосторожно сжатый в кулаке.

– Вот. Эта вещь полита моей кровью, – пояснил я солдатам.

Не снимая ладони с головы смилодона, смотрел я, как они, отбрасывая по-утреннему длинные тени, пересекают отрог, приютивший мое убежище. Возле огромной скалы, быстро превращавшейся в рукав Тифона, хилиарх, следуя моему совету, заложил руки за спину и прикрыл запястья плащом. Вентнер вынул из кобуры пистолет, а двое солдат направили на хилиарха оружие.

Таким манером, в виде заключенного под охраной, они спустились по лестнице и скрылись из виду, затерявшись в уличной суете селения, еще не нареченного мною Проклятым Городом. Да, отослал я их с легким сердцем, но теперь, после их ухода, вновь понял, каково это – потерять друга, ибо хилиарх тоже сделался для меня другом. Казалось, сердце мое, сколько б ни говорили о нем, будто оно тверже стали, вот-вот даст трещину.

– Ну, а теперь мне и с тобою придется расстаться, – сказал я смилодону. – Вообще-то тебя следовало бы отослать восвояси еще затемно, но…

Зверь басовито заворчал – должно быть, так он мурлыкал, только звук сей нечасто слышал кто-либо из людей. На его громоподобное «мур-р-р» негромким эхом откликнулось само небо.

Далеко-далеко, за коленями исполинского истукана поднялся в воздух флайер. Поначалу взлетал он медленно (что свойственно всем подобным судам, когда ими движет лишь отторжение Урд), однако, набрав высоту, пулей унесся вдаль. Мне тут же вспомнился флайер, который я видел в небе, распрощавшись с Водалом после известного события, нашедшего себе место в самом начале рукописи, заброшенной мною в бездны непрестанно меняющихся мирозданий. В этот момент я и решил: если судьба еще когда-либо отведет мне малую толику досуга, непременно возьмусь за перо и напишу новую повесть о собственной жизни, а начну с того, как выбросил старую.

Откуда берется эта неутолимая жажда оставлять за собою извилистый чернильный след, мне неведомо, но… Было дело, я вспоминал об одном случае из жизни Имара, а теперь даже познакомился, побеседовал с ним, однако смысл того случая остается для меня такой же загадкой, как и эта тяга к бумагомарательству – так пусть же, по крайней мере, схожие случаи из моей собственной жизни не страдают схожей неясностью.