Вскоре снаружи зажужжали, запели гончарные круги, затараторили женщины, направляющиеся к реке, которая так подведет городок, когда солнце остынет, а я говорил, говорил, говорил… и, наконец, рассказ мой подошел к завершению.

– Ну, вот и все, – подытожил я. – Дело за вами. Теперь вы в состоянии раскрыть тайну Апу-Пунчау?

– Думаю, да, – кивнул Барбат. – Как тебе уже известно, когда корабль полным ходом мчится меж звезд, минуты и дни, проходящие на его борту, здесь, на Урд, могут обернуться годами и сотнями лет.

– Должно быть, так и есть, – согласился я, – ведь поначалу мерилом времени служили чередования света и тьмы.

– Следовательно, твоя звезда, Белый Исток, родилась до – несомненно, задолго до – воцарения Тифона. Сдается мне, сейчас до ее рождения не так уж и далеко.

Фамулимус изобразила улыбку, а может, впрямь улыбнулась.

– И верно, Барбат, момент этот совсем близок: ведь Севериана привела сюда сила его звезды! Убегая из своего времени, он бежал, пока не вынужден был прервать бег, и остановился здесь, так как дальше бежать не мог!

Если ее вмешательство и смутило Барбата, то с виду он сего не проявил никак.

– Возможно, силы к тебе вернутся, как только свет твоей звезды достигнет Урд. Если так, в то же время может пробудиться и Апу-Пунчау – при условии, что не решит остаться там, где себя обнаружит.

– Пробудиться… из живых в мертвые? – ахнул я. – Как же это ужасно!

– Ну нет, Севериан, – запротестовала Фамулим, – уж лучше скажи: чудесно! Пробудиться от смерти к жизни, дабы помочь народу, любящему его всем сердцем!

Над этим я надолго задумался, но Барбат, Фамулим и Оссипаго терпеливо молчали в ожидании продолжения.

– Быть может, – наконец сказал я, – смерть страшит нас лишь потому, что отделяет ужас жизни от ее чуда, и мы видим один только ужас, остающийся в прошлом.

– На это, – пророкотал Оссипаго, – мы, Севериан, надеемся не менее твоего.

– Но если Апу-Пунчау – я сам, чье тело нашел я на корабле Цадкиэль?

– Человека, которого ты видел мертвым, выносила твоя мать, – едва ли не шепотом пропела Фамулим. – По крайней мере, так полагаю я, исходя из услышанного. Будь я способна плакать, поплакала бы сейчас о ней… хотя нет, не о ней – о тебе, живущем здесь и сейчас. А там, на корабле, могущественный Цадкиэль совершил то же, что проделали с тобой мы – извлек память из твоего мертвого разума, дабы вновь воссоздать и твой разум, и тебя самого.

– То есть перед судом Цадкиэль вместо меня предстал мой эйдолон, самим же им и сотворенный?

– «Сотворенный» – слишком уж громко сказано, если ваш язык известен мне в достаточной полноте оттенков, – проворчал Оссипаго. – Скорее уж «овеществленный», «сделанный осязаемым».