Примерно в это же время мне довелось побывать на конвенте, посвященном маскарадным костюмам и косплею. (Помнится, пошел я туда лишь потому, что разговаривал с Бобом Такером[24], приглашаемым в качестве почетного гостя на любые мыслимые конференции, и Боб, отчего-то чувствовавший себя обязанным ее посетить, попросил составить ему компанию.) Из выступавших помню по именам только Кэрол Резник и Сандру Мизель[25]. Сидя в зале, вполуха слушая наставления, как завоевывать первые призы за косплей (хотя желанием выигрывать в оных отнюдь не горел), я вдруг задумался: отчего их любители, насколько мне известно, не удостоили внимания ни одного из моих персонажей? Для этого, разумеется, требовалось выдумать героя, как можно лучше вписывающегося в маскарадную атмосферу – то есть одевающегося достаточно просто, но выразительно, броско. Одним из таких и оказался палач: черные штаны, черные сапоги, обнаженная грудь, черная маска.

Разумеется, сей мрачный образ, персонификация мук и смерти, несет в себе эмоциональный заряд немалой силы, однако его воздействие далеко не всегда так уж просто предугадать. «Волхва» я в то время еще не прочел, а значит, у Фаулза позаимствовать этой мысли не мог, хотя она там имеется, но, откуда бы она ни взялась, меня вдруг осенило: а ведь кроме ужаса пытуемого либо казнимого на свете есть и ужас тех, кто вынужден пытать либо вершить казни! Одна из основных мыслей агностиков старой школы состоит в том, что существование боли «опровергает» или, по крайней мере, противоречит существованию Бога. Какое-то время мне думалось, что держаться мнения, будто существование боли подтверждает или же служит одним из доказательств бытия Божия, было бы еще проще.

Агностики довольствуются утверждением, будто чувство боли эволюционировало само по себе в качестве средства, позволяющего избегать серьезного ущерба для здоровья. Об этой гипотезе можно сказать следующее. Во-первых, поразмыслив всего пару минут, всякий найдет полдюжины куда лучших средств достижения той же цели (одно из них – разум, также развившийся эволюционным путем, однако чем разумнее организм, тем острее он способен чувствовать боль). Во-вторых, с данной задачей боль, по большому счету, не справляется: вспомните хоть о человеческих существах, прыгающих на мотоциклах через фонтан перед Сизарс-палас, хоть о собаках, гоняющихся за автомобилями.

А вот чего у боли действительно не отнять: боль играет роль мотиватора, воздействующего на нас всевозможными не слишком-то очевидными способами. Именно боль учит нас и состраданию, и злорадству, именно боль приводит людей, не верящих, будто Господь мог бы допустить ее существование, к мыслям о Боге. О том, что Христос умер в мучениях, говорилось тысячу раз. Упоминания о том, что он был «скромным плотником», навязли в зубах, многим из нас набили оскомину до тошноты. Однако никто на свете, похоже, не замечает, что орудиями пытки и казни послужили дерево, гвозди и молоток, что человек, воздвигавший крест, вне всяких сомнений, тоже был плотником, что человек, вколачивавший гвозди, был в равной мере и плотником и солдатом, и плотником и палачом. Мало этого, лишь считаные единицы, по-моему, обращают внимание на то, что, хоть Христос и был «скромным плотником», единственной изготовленной им вещью, о которой нам известно нечто определенное, оказался не стол, не стул, а «бич из веревок».