— С этим никто не спорит.

— Но скажи в таком случае, почему адепты всех религий так ненавидят божий образ? Все, начиная с суфитов и кончая христианскими отшельниками, занимаются измождением плоти. Даже ты, мудрый раб, носишь власяницу, терзая плечи жёстким волосом. Вы бичуете себя, возлагаете вериги, искажаете сами себя скопчеством, веря, что делаете это царствия ради небесного. Дервиши гордятся вшами, что едят их плоть, и червями, что копошатся среди гноя. Ты почитаешь иконы, Шамон, а разве сотворённый самим богом образ не выше деревянной доски? Ударить по лицу человека — хуже, чем плюнуть на чудотворную. Однако вы все это делаете. Вряд ли такое единодушие не имеет глубокой причины.

— Мне кажется, — произнёс Семён больше для того, чтобы не молчать, — что ты тоже давненько не умащал свою плоть, и если поискать, то в твоих волосах тоже найдётся несколько гнид.

Меджмун почесал за ухом, поднёс что-то к свету, разглядывая, потом раздавил.

— Я не чту ни бога, ни его образ, — сказал он, — хотя и не терзаю себя ненужными мучениями. Мне просто нет дела до плотской жизни. Моя вера иная.

— Какая же? — задал Семён давно ожидаемый вопрос.

Однако проповедник не пустился в откровения, а спросил:

— Шамон, ты читал священные книги христиан?

— Да! — с вызовом ответил Семён.

— Значит, тебе известно, что господь израильтян ревнив.

— Это всем известно.

— Как может ревновать единственный бог? К кому он ревнует, если он един и сотоварищей и соперников ему нет?

— К ложным богам, несуществующим, но измысленным людской немощью.

Меджмун покачал плешивой головой:

— Сомнительное утверждение, к тому же оно показывает бога мелким завистником. Но я не стану его оспаривать, пусть будет по-твоему. Скажи, когда бог сотворил Адама и супругу его, что он велел и что заповедовал?

— Велел плодиться и размножаться, а заповедовал касаться древа, — ответил Семён, удивляясь странному разговору. Обычно проповедники с ходу начинали изрекать свои истины, не интересуясь знать, что думает собеседник. А этот — расспрашивает, хотя, судя по всему, читал священное писание и разбирается в нём получше Семёна.

— Но ведь люди плодятся через плотский грех…

— Это ныне, — терпеливо объяснил Семён, — а тогда они были наги и не понимали того. В те дни не было греха в плотской любви, как нет его для зверей, которые плодятся безгрешно.

— Ты хочешь сказать, что нарушение божьей заповеди сделало человека человеком, а прежде первородного греха он ничем не отличался от всякого скота? Кто же тогда истинный творец — бог или соблазнитель?

Семён озадаченно крякнул. Вопрос пришёлся в больное место.