Старик помолчал, верно, ожидая рассказа, потом проговорил:

— То-то я смотрю: они тебя в землю прикопали. Это у них что же — вроде как у нас колодки?

— Скорей уж дыба, — поправил Семён, — и длинник без пощады. Персы народ безжалостный.

— А я всех жалею, — сказал старик, — и правых, и виноватых. Не мне их судить, пусть господь судит.

Он поднялся:

— Однако что тут сидеть? Свежо становится. Пошли к дому. Водицу только перельём — себе ведь тоже надо, а то стряпать не из чего будет. Хозяйки у меня нет.

Семён послушно встал, хоть и не знал, куда идти. Стоит колодезь, пятачок травы под ногами, огрызок тропинки, а дальше нет ничего. Ни тьма не разливается, ни туман не клубится, не громоздится каменной стены, не алчет пропасть бездонная, а прямо-таки совсем ничего нет. И всё же Семён не боялся. Старик уходил в это ничто, исчезал и являлся вновь. Он привёл сюда Семёна, он и выведет. А то зачем было приводить?

Семён ждал, что старик опять ухватит его за руку, но тот просто побрёл вниз, и на третьем шаге безо всяких чудес перед ними открылась мирная вечерняя даль.

Они очутились на вершине холма, и колодезь, простой и доступный всякому, находился тут же, саженях в двух. Неясно было, отчего это только что Семён зги не видал. Сейчас видно было далеко и просторно. Внизу текла река, закатное солнце пускало по течению кумачовую полоску. Большая река, привольная. Куда до неё Ефрату с Йорданом. Вот Волга — та побольше будет, но Волга вперёд катит неудержимо, а эта не торопясь кладёт извивы, гуляет привольно, крутит, словно малая речушка, стараясь поймать устьем собственный исток.

И на всём неоглядном просторе ни единого человеческого жилья — сплошной лес зеленеет вблизи, грозовой синью темнеет в далях. Заповедные чащобы, пустынь христианская.

— Батюшка, — робко позвал Семён, — что здесь за места?

— Река Сухона, — ответил чудотворец, поспешая по тропке вниз, где у малого ручейка обнаружился похилившийся домик, — а места — известно какие: лесные у нас места. И до Вологды далеко, и до Костромы далеко. А до Тулы твоей и вовсе даль несказуемая.

— Свои, значица, края, — выдохнул Семён. — Русские.

* * *

Старик назвался дедом Богданом. Дом его, старый и неухоженный, ничем особо не отличался от всякого иного бобыльского жилья. Сор на полу, немытые миски и корчаги как попало распиханы по лавкам и полкам, на шестке — махотка со вчерашними недоеденными щами, на печи — протёртая до лысин овчина и ветхий тулуп: старость любит спать в тепле. Образа в красном углу простые, без окладов, до того закопчённые, что и ликов различить неможно.