— Не Дáрьей, а Дарьёй. Дарья́-бабá значит — водяной старик по-персидски. У них половина слов этак-то перевёрнуты.

— По мне — хоть горшком назови, только в печку не ставь. Да́рья так Да́рья.

Он помолчал минуту и снова повторил про себя:

— Святой, божий любимец… Не-ет. Святые подвиг молитвенный вершат, а у меня на образах паутина. Я человек грешный. Места тут, верно, предивные, а я среди них как прыщ на носу торчу. Поди на страшном суде все мои окаянства скажутся, увидишь, каков святой.

— Господине, — возразил Семён, — не клепли на себя. Сам твои чудеса видел. Если не бог, то кто?

— Не знаю. — Старик был совершенно спокоен, как не о себе рассказывал. — Я своей доли не просил и не искал. Само вышло. Жить стало негде — вот я и поселился здесь. А про заимку мою давно слава дурная идёт: мол, черти тут водятся в омутках. Так я чертей не боюсь: пришёл и стал жить. Никто меня не тронул, никаких чертей не видать. И остальное — тоже само. Душа у меня мягкая, всех жалею. Колодезь вон на пригорке вырыт, никто к нему ходить не станет — далеко. Ему, поди, обидно. Вот я и пошёл. Намаешься, пока бадью вытащишь, зато вода вкуснющая — страсть! Так я в привычку взял: туда ходить. Сначала всё ласкался мыслью, как прежний хозяин, кто колодезь копал, радуется, что недаром труждался. А раз, я тогда болезнью залежал, и совсем недужно стало бадью тащить, пришла в голову мыслишка шальная. Есть, думаю, в мире такие края, где по божьему гневу пить нечего, а я тут в водах как в сору роюсь. И так я о тех горемыках затужил, что услышал господь мою молитву и открыл путь. А может, и не господь — отец Агафангел говорил, что меня адский князь водит. Но я тому не верю: никто не может двум господам работать, а я воду ношу с именем Христовым. А что к бусурманам попадаю, так их тоже господь сотворил. А коли не так — пусть на мне Сатана на том свете и дальше воду возить станет. Верно я говорю?

— Не знаю, кто их сотворил, — хмуро ответствовал Семён. — Я там всякой неправды насмотрелся досыта.

— Этого добра и тут хватает. Зато там мне денег сыплют. Много. Сам посуди — алтын за ведро, шутка сказать.

— Какое — много… В пустыне за ведро воды можно и золотой мискаль отвалить.

— А можно ли взять? — спросил дед. — Совесть допустит?

— Это верно, — согласился Семён, — но Мусе я бы ничего не дал, разве что в аду головешек. Волк он душепагубный, зверь человекоядный.

— Тебе лучше знать, а я так думаю: господь ему судья. Что по мне, так я бы и грешнику в смоляном котле воды испить поднёс.

— Значит, душа не зачерствела.

— Да уж, мягкосерд. Но на печке место не уступлю. Устраивайся на лавке. А завтра решим, что с тобой делать.