— Не пойму, — сказал Семён, — на Русь я вернулся или в Индию попал? Там что ни деревня, то своя вера.

— И то верно, — согласился дед Богдан. — Хизнуло что-то в людях. Теперь и у нас в каждой избушке свои игрушки. Да сам увидишь. Я тебя до Хворостино провожу, прикупить в деревне кой-что надо, а дальше один пойдёшь. Путь не близкий, так что давай на боковую. Грех после молитвы разговоры разговаривать.

* * *

Семён проснулся ранёхонько. В окно сочился предутренний свет, дед Богдан сопел на печке. В доме порядок, чистота — постарался Семён вчера. Значит, можно уходить, нечего смущать сердце расставанными речами. Долгие проводы — лишние слёзы.

Семён тихонько поднялся, пошёл к дверям.

И хотя босые ноги ступали по скоблёным половицам как есть бесшумно, дед Богдан, всхрапнув, заворочался на печи и, проснувшись, свесил вниз кудлатую голову.

— Никак уже поднялся? Тогда и мне пора. Кто рано встаёт, тому бог подаёт.

Дед Богдан сполз по вытертым кирпичам, закружил по избе, выискивая постиранную Семёном одежду.

— По совести, мне бы тебя как следует собрать надо, — проговорил он, — у тебя же ничего с собой нет, да не умею я так-то. Плохо бобылём жить, была бы большуха в доме, блинов бы напекла, а в дорогу — лепёшек. А я вот не догадался тесто затворить.

— Не надо ничего! — замахал руками Семён. — Я и так премного благодарен.

— Зато мы в деревне хлеба прикупим, — не слушая, продолжал дед. — Марьяша с вечера обещалась хлебы печь. Я всегда у Марьяши покупаю, хлеб у неё духовитый, лучше не надо.

До деревни оказалось с гаком пять вёрст. Шли берегом, потом мокрым болотистым лесом. Над головами жадно звенело комарьё. Такова пустыня русская, водами преизобильная.

Деревенька открылась разом: поля вокруг малые, народ лесом кормится, и лес к избам близко подходит. А так — всё как в Туле: чёрные избы, слюдяные окошки, хавронья лежит в проезжей луже, и рядом гуси плавают.

Марьяша — рябая тараторка — вынесла деду заранее приготовленный хлеб, выслушала просьбу, многозначительно поджала губы:

— Уж и не знаю, как быть… ну да уж что с вами делать, не пропадать же божьему человеку. А уж ты, святой отец, помяни меня в молитве, когда хлеб кушать будешь.

Семён вспомнил о белой накидке, делающей его похожим на монаха, и промолчал, не стал смущать добрую самаритянку объяснениями.

Марьяша вынесла ещё одну ковригу, с поклоном приняла деньги. Дед Богдан упрятал ковригу в полотняную суму, вручил её Семёну.

Вышли за деревню. Дед Богдан указал торную тропу.

— Ходко пойдёшь — дня через три в Костроме будешь. А там спросишь дорогу, язык и до Киева доведёт. На вот тебе, чтобы не скудаться в пути. Мне ни к чему, а тебе пригодится.