— Чего ж тогда даёт? — спросил из темноты тот же ленивый голос.

— Да уж я-то знаю, кто царю глаза отвёл! Знаю, кому вера православная поперёк глотки стала! Господь терпит до поры, а они и пользуются. Понасело на нашу шею инородцев, татарове поганые да калмыки: Аксаковы, Корсаковы, Карамзины, Бекетовы, Тургеневы — всё инородцы, позор и поношение Русской земли! Ещё немного, так наши умники из-за моря примутся арапов черномазых привозить и русскими обзывать.

— Патриарх бывый, Никон, тоже, говорят, не русский, — подсказал расстриженный поп, которого казаки уважительно звали попище Иванище.

— Из каких он? — заинтересовался Орефа, боевито встопорщив клочковатую бороду.

— А бес его знает… Меря, никак, или черемис.

— А-а… — протянул Орефа, отчего-то сразу потеряв к опальному патриарху интерес. — Это что, а вот теперь немцев понаехало на нашу голову да ляхов, прах их раздери! Достоевские, Лермонтовы, Мусоргские…

— Мусоргские, они татаре, — поправил Иванище. — В Польше тоже довольно татар осело.

— Один шайтан, Русской земле от них никакой пользы. Перебить бы их всех или назад погнать, откуда пришли, вот тогда Русь святая с колен подымется и славой воссияет! А то ведь ещё жиды есть, а от них самый вред происходит христианской вере.

— Христос жидом был, — не удержался Семён.

— Чево?! — Орефа подпрыгнул от негодования. — Да какой же он жид, если он сын божий? Христос — русский! Уж я-то знаю, мне сама богородица говорила.

— Чо она тебе говорила? — радостно вскинулся Игнашка, мигом учуявший, что рядом запахло сварой.

— То и говорила, что Христа она родила от русского.

— Ты, Орефа, не греши, — возвысил голос Иванище. — Богоматерь Христа родила от духа святого.

— А дух что, не русский?

— От тебя дух не русский, а вонючий! — Тот казак, что цедил слова лёжа и как бы сквозь сон, резко сел и, глядя на Орефову безумную харю, с расстановкой произнёс: — Дурак ты, Орефа, вот что я тебе скажу, по секрету, чтоб соседи не слыхали. И волком на меня не смотри, я на твой дурной глаз плевал с высокой каланчи. Кузнеца не сглазишь. Я и не такие ковы, как твои, походя расковывал.

— Это с чего же я дурак? — нездорово ощерился Орефа. — Ты же, Онфирий, сам говорил, что бояре Россию вразнос продают.

— Ну и говорил. Только беда не в том, что понаехало на наши головы иноземцев, а в другом вовсе. Вот я — кузнец и знаю, что говорю. Сам посуди, железо мы варим и в неметчину продаём. А как? Крицами и поковками — в штабиках. А что обратно покупаем? Гвозди, скобы, топоры, иглы — всё из нашего железа! А деньга за работу утекает ганноверским мастерам. Ты мне дай, я не хуже гвоздь скую, или пусть немец сюда приедет, здесь в казну налог платит, а я с ним поревную и, ежели что, поучусь, убогий, у него, у разумника. Так нет, такого лакомства они мужику не позволят, лучше переплатят втрое. Тут бояре все одинаковы. Меня воевода Хрущёв по миру пустил, а в нём, никак, ни татарских, ни польских кровей не замечено. Ты лучше погляди, что персы делают? Шелками торгуют какими? Крашеными! Сырец шах за кордон возить не велел, приказал кумач дома варить, а дорогу и набойку катать тоже у себя.