— Государь жалует нас хлебом по новым росписям! — объявил атаман с высокого боярского крыльца. — И милостиво похваляет, чтобы и впредь мы служили ему нелицемерно.

Яицкий люд слушал похвальбу, одни — завидуя и мечтая пристать к казакам, иные — ожидая себе всяких бед.

Сам Степан Тимофеевич остановился в купеческом тереме, показавшемся куда как пригожей и приказной избы, и палат стрелецкого головы Яцына. Остальные казаки притулялись где придётся.

Покуда его подельщики сва́рились, деля дома побогаче, Семён приглядел себе невеликий домик в Стрелецкой слободе. Семён сразу приметил, что неказистый домишко уже обсыпан к зиме землёй, да и поставлен в ложбинке, где не так будут донимать беспокойные январские ветра. Пазы меж тёсаных барочных брёвен добротно промазаны глиной, а это значит, что и в самые морозы в доме будет тепло. Короче, люди живут не богатые, но прилежные, и Семён, соскучавший по домашнему уюту, не колебался. Без стука вошёл в избу, по-хозяйски выставил на стол заплечный мешок и сказал испуганной хозяйке:

— Буду у вас на постое. — Выложил на стол пятнадцать копеек денег, не глядя велел: — Сходишь на Торжок, рыбы купишь, пока дешева, припасу всякого. Я голодным быть не люблю.

Сказал и сам подивился, до чего быстро вчерашний раб присваивает начальнический тон. Вот уж верно, всё в руце господней. Жизнь делается по-своему, а человек лишь бока подставляет, и дурному, и хорошему.

Никто Семёну не поперечил, а вечером оказалось, что и некому перечить, хозяйка объявилась вдовой — муж её сгинул в прошлом году, когда набеглые калмыки грабили учуги. Анюта осталась одна с двумя детишками, и ходить бы ей по миру, если бы не щедрый постоялец. Пятнадцать копеечных монеток были кинуты очень вовремя, да и потом Семён выдавал деньги не только на себя, а сметил так, чтобы всем четверым прокормиться. И уж ничуть неудивительно, что в первую же ночь как бы само собой Семён очутился в Анютиной постели. Никак не можно здоровому мужику честно вдоветь под одной крышей с молодой вдовушкой.

Так выпал Семёну последний в его жизни кусочек семейной жизни, хотя и тут всё не чинно повернулось, а через блуд. Видно, и впрямь коли написано на роду всему Игнатову потомству ходить в блудодеях, то будь ты хоть монах рассвятой, но судьба и пронырливый женский пол тебя всюду достанут.

Такое дело, впрочем, Семёна не больно мучило, не мальчишка, чать, серебро в бороде сквозит. Но почему-то было стыдно своей срамоты, что обрезан наподобие жида. Хорошо, что у русских не принято любиться при свете, глядя на телесную наготу. А в баню Семён строго положил ходить одному, в первый пар. А потом уже мылись Анюта с Дарёнкой и малолетним Мишаткой.