Долгорукая как-то почувствовала, что ледяная броня на моей душе стала трескаться, и нанесла еще один удар — ласково, по-матерински, посмотрела в глаза и улыбнулась снова. На этот раз так печально, что у меня оборвалось сердце:

— Терять любимых невыносимо. Если не опираться на тех, кто еще жив и искренне сопереживает вместе с тобой. Да, нелегко и с такой поддержкой. Но она действительно помогает. И раз тебе есть, с кем делиться болью, то делись ею, ладно?

Щуп, коснувшийся жилы Императрицы, чуть не утопил меня в куда более безбрежном океане боли, чем мой, и подарил четкую уверенность в том, что ей, в отличие от меня, делиться, по большому счету, и не с кем. После чего помог увидеть нашу троицу со стороны, то есть, понять, что мы с Шаховой лежим вместе и ощущаемся парой, а Долгорукая, устроившаяся напротив нас, наверняка сходит с ума от одиночества. Но даже так, в смысле, чувствуя себя бесконечно одинокой, старается помочь не сломаться мне, мальчишке, годящемуся ей в сыновья!

Тут меня обожгло чувством невероятно жгучего стыда: мне помогала мать, потерявшая ребенка, а я, считавший себя мужчиной, упивался своим горем, вместо того, чтобы делать то, что должно!!! Вот я голову и потерял — абсолютно без участия разума придвинулся вплотную к этой женщине, чтобы не потревожить сломанные и надежно зафиксированные кости, осторожно заключил ее в объятия и дал волю сердцу:

— Буду. Клянусь Силой! Кроме того, помогу отомстить за Ярину, чего бы это мне ни стоило! И еще одно: вам тоже есть, с кем делиться болью — мы с Ларой всегда рядом, всегда поймем, всегда поддержим и никогда не предадим!

Удивительно, но этот порыв лег на ее душу, как родной. Правда, не сразу — первые несколько мгновений Долгорукая не понимала, как реагировать на это «безумие». Но стоило Язве положить руку на ее поясницу и повторить мои слова, как закаменевшая было спина полностью расслабилась, лицо уткнулось мне в шею, а пальцы левой, пострадавшей руки, коснулись моих ребер.

Нет, слово «спасибо» не прозвучало, хотя следующие несколько минут Дарью Ростиславовну и переполняло чувство благодарности — Долгорукая ограничилась коротким кивком, подтвердившим заключение чего-то вроде договора о дружбе, и позволила себе побыть слабой женщиной. Увы, совсем недолго — через пару минут к относительному спокойствию в ее эмоциях вдруг добавилась горечь, и государыня попробовала отстраниться. Хотя страшно не хотела, чтобы я ее отпускал. И этот «крик» истосковавшейся души оказался настолько сильным, что я сделал еще одну «глупость» — не стал размыкать объятия. А для того, чтобы ненароком не обидеть, подкрепил «бездействие» откровенностью: