Тот портрет ещё весной написали не местные живописцы, а один из «немезидовцев». Работал только и исключительно графитом, на самом большом листе бумаги, какой только смогли найти. Манера художника двадцать первого столетия настолько контрастировала с портретной живописью начала века восемнадцатого, что явившиеся посмотреть на результат Пётр Алексеич, его младшая сестра Наталья и приближённые лишь потрясённо молчали. Никаких модных ныне аллегорий и украшений, сплошной реализм, полный жизни, почти 3D. «Не надобно в красках сие писать, — подытожил государь. — Не то, чего доброго, сойдёт с листа». Острить на тему Кати и её двойника желающих почему-то не нашлось. А гравюры… Что поделаешь, фотографию пока не придумали. Хотя мысль такая и возникла: процесс-то, в общем, несложный, и все необходимые технологии уже в наличии…
— Думаю, это будет разумный риск, — продолжала Катя. — Если Горн и правда начнёт стрелять, так в меня ещё попасть надо. Он всё прошлое лето и осень пытался, не получилось. Но я надеюсь, что мозги у него всё-таки есть.
— Раз уж так хочешь идти, то сделай всё, чтобы никто стрелять не начал, — хмуро проговорил государь. — То никому не потребно… не считая отдельных персон, чьи имена мы называть не станем.
— Тебе бы отдохнуть, — негромко сказала ему Дарья. — Сейчас четыре часа, в десять выступаем. Я-то выспалась, пока ваши величества изволили за воротник закладывать, а ты ещё не ложился.
— Она права, — совершенно серьёзно произнесла Катя, заметив, что Пётр Алексеич собирается съязвить. — День будет тяжёлый.