У обоих болело всё, что только могло болеть, да и полученные раны требовали свежей перевязки. А у Кати ещё не прошли последствия кровопотери. Но этим утром и ей, и Алексею было, откровенно говоря, наплевать на все препятствия. Они должны были быть вместе, и всё тут.
Может, сегодня или завтра их убьют, кто знает.
— Алёша, — она ласково прикоснулась к плечу возлюбленного, спавшего, как ни в чём не бывало. — Солнце моё, вставай.
Он проснулся мгновенно: вот что значит военный человек.
— Катенька, — любимый потянулся к ней, явно намереваясь продолжить начатое несколько часов назад.
— Нас полковник ждёт, — с блаженной улыбкой напомнила Катя. — Надо вставать.
— Все подождут, моя хорошая…
Странное новое ощущение — как от его прикосновений отступает саднящая боль в ранах. И она позволила себе ненадолго забыться в объятиях любимого.
Они живы. Они — ещё живы, и доказывали это друг другу, как могли.
Но ровно через полчаса оба как штык были у полковника. Приказ коменданта крепости оставался приказом коменданта крепости. Правда, когда оный комендант измеряет тебя слегка насмешливым взглядом, это неприятно.
— Мне донесли, что государь расположил свой лагерь здесь, — Келин обвёл на карте некоторую область на карте — и Катя сразу узнала это место. Да, военная логика неумолима: Пётр Алексеич обустроил лагерь ровно там же, где и в
— Могу ли я допросить пленного? — поинтересовалась Катя.
— Мы его допросили поутру.
— То в спешке было, Алексей Степанович. Нынче у меня к нему возникло ещё несколько вопросов.
— А с бумагами сими, ради коих мы на вылазку ходили, что делать станем? — неожиданно спросил Меркулов. — Государю так предъявим или сперва поглядим, есть ли особо важные?
— Бумагами после займёмся, капитан, — сказал полковник, окинув его оценивающим взглядом. — Сперва послушаем, что нам граф изволит рассказать.