— А у кого веревку возьмем, догадливый ты наш?

— У тюков на первом этаже, Егор Саныч. Они чуть ли не стропами парашютными обвязаны.

Смекалка — это еще не ум, по-крайней мере, у штатских. Так я себя утешал, пока Кукин вязал веревку и привязывал к ней гирьку.

Мы поднялись на крышу. С неба смотрела на нас Венера каким-то будоражащим подзуживающим взглядом. Пока я пересекался взглядом с хозяйкой ночи, Кукин покрутил над головой утяжеленный веревочный конец, бросил его и действительно зацепил дымовую трубу на соседнем здании, если точнее, притороченную к ней антенну. Грузило там худо-бедно обмоталась — Кукин подергал веревку и она не соскочила — после чего закрепил второй конец на той трубе, что торчала рядом с нами.

— Парашютисты, само собой, высоты не боятся, — констатировал Коля и, обхватив веревочную трассу руками и ногами, двинулся над пропастью. Кстати, перемещаться приходилось «в гору», поскольку крыша главного задания была повыше на этаж, чем жестяная кровля кирпичного дома.

— Лучше бы ты, Николай, был морским пехотинцем. Высоты бы боялся, но зато хорошо вязал бы узлы.

Коля, несмотря на пиво, довольно бодро преодолел дистанцию, хотя было заметно, что к концу пути он выдохся. Но Кукин ведь был крепким мышечно развитым парнем, да и годков на десять посвежее чем я.

К середине пути я познал, что не могу одновременно держаться за веревочную тропу и перебирать руками — хотя это необходимо для движения. Скошенный вниз глаз нарисовал мне мрачный колодец, уходящий в погреб небытия. Я задергался, но страстные телодвижения ничего не давали мне кроме окончательной утраты силушек. Колодец тянул меня, наливал тяжестью, высасывал волю, мне казалось, что на дне его вижу человеческую физиономию, постепенно превращающуюся то в морду ягуара, то в клюв стервятника, то в раскрытую пасть змеи. Обращение к положительным примерам, к подвигам скалолазов и бравых спецназовцев, ничего не давало мне. Но потом перед каким-то полувнутренним взором пролетела птичка типа колибри, оставляя после себя светящийся след, как бы линию счастливой судьбы. И от птичкиной легкости мне тоже полегчало, я будто сбавил килограммов сорок веса, оставшись при прежней силе — казалось, взмахну ладошками и полечу. Но я этого благоразумно делать не стал, а использовал прилив мощи, чтобы закончить мучительный путь.

— Я уж думал — забурел командор. Вы бы ремнем для страховки попользовались, — разумно сказал Коля.

— Раньше надо было предлагать, — гавкнул я, презирая собственную тупость.

Конечно, Кукин не ощутил всего трагизма. Ведь не просто так ослабели мои мышцы, ну не прибредилось же мне, что какая-то сила старается отправить меня в режим пике. А может и прибредилось. В момент перебздения черт те знает как начинает куролесить умная начинка черепа — это я по войне знаю.