Но мечта была разбита. Эта мечта всегда была основана на лжи. Ни у кого из них никогда не было шанса стать здесь по-настоящему своим, потому что Оксфорду нужен был только один вид ученых — те, кто рожден и воспитан для того, чтобы циклично переходить с одной должности на другую, созданные им самим. Всех остальных он пережевывал и выбрасывал. Эти возвышающиеся здания были построены на деньги, вырученные от продажи рабов, а серебро, которое поддерживало их работу, привозили окровавленным из шахт Потоси. Его выплавляли в удушливых кузницах, где местным рабочим платили жалкие гроши, а затем оно отправлялось на кораблях через Атлантику, где ему придавали форму переводчики, вырванные из своих стран, угнанные в эту далекую страну и так и не вернувшиеся домой.

Он был так глуп, когда думал, что сможет построить здесь жизнь. Теперь он это знал. Нельзя ходить туда-сюда между двумя мирами, нельзя видеть и не видеть, нельзя прикрывать рукой то один глаз, то другой, как ребенок, играющий в игру. Ты либо был частью этого учреждения, одним из кирпичиков, на которых оно держалось, либо нет.

Пальцы Виктории обвились вокруг его пальцев.

— Это не искупить, не так ли? — спросил он.

Она сжала его руку.

— Нет.

Их ошибка была так очевидна. Они полагали, что Оксфорд не предаст их. Их зависимость от Вавилона была укоренившейся, неосознанной. На каком-то уровне они все еще верили, что университет и их статус его ученых может защитить их. Они полагали, несмотря на все признаки обратного, что те, кто больше всего выиграет от дальнейшего расширения Империи, найдут в себе силы поступить правильно.

Памфлеты. Они думали, что смогут победить с помощью памфлетов.

Он почти смеялся над абсурдом. Власть не заключалась в кончике пера. Власть не работает против своих собственных интересов. Власть можно было усмирить только актами неповиновения, которые она не могла игнорировать. Грубой, непоколебимой силой. Насилием.

— Думаю, Гриффин был прав, — пробормотал Робин. — Это должна была быть башня с самого начала. Мы должны взять башню.

— Хм. — Губы Виктории скривились; ее пальцы сжались вокруг его пальцев. — Как ты хочешь это сделать?

— Он сказал, что это будет легко. Он сказал, что они ученые, а не солдаты. Он сказал, что все, что тебе понадобится, это оружие. Возможно, нож.

Она горько рассмеялась.

— Я поверила.

Это была всего лишь идея, желание, но это было начало. И она пустила корни и росла в них, разрасталась, пока не стала нелепой фантазией, а больше вопросом логистики, как и когда.

В другом конце города студенты крепко спали. Рядом с ними тома Платона, Локка и Монтескье ждали, чтобы их прочитали, обсудили, жестикулировали; теоретические права, такие как свобода и вольность, обсуждались между теми, кто ими уже пользовался, — устаревшие понятия, которые, после того как их читатели закончат школу, будут быстро забыты. Сейчас эта жизнь и все ее заботы казались ему безумием; он не мог поверить, что когда-то было время, когда его больше всего волновали галстуки того цвета, которые он закажет в магазине «Рэндаллс», или какие оскорбления выкрикивать в адрес лодок-домохозяек, заполонивших реку во время тренировки по гребле. Все это были мелочи, пустяки, пустяковые отвлечения, построенные на фундаменте постоянной, невообразимой жестокости.