– «Господь услышал наши молитвы. Род де Ригаско не будет прерван…» Так сказал духовник тогда ещё инфанты, едва ли не сутки просидевший в углу комнаты. Она рожала, и всё это время Фарагуандо был рядом. Он нёс утешение, так потом говорили все. Инес тоже так говорила, но тёмная фигура под распятием пугала. Как же она хотела, чтоб павлианец вышел, она даже попросила об этом сначала врача, потом мать. Но врач не услышал, а мать испуганно замотала головой. Карлос бы её понял, и Бенеро. Этот выставит хоть святого, хоть короля, впрочем, у суадитов нет ни тех, ни других.

Инья могла сто раз выйти или отвести взгляд, но зачем-то смотрела, вспоминая то, что шестнадцать лет назад творилось с ней самой. Волны боли, врача-ромульянца, расписанный нюнюфарами потолок, который то опускался, то уходил ввысь, и неожиданный кошачий писк. Она так и не поверила, что это закричал её сын. Потом Карлос ни разу так не плакал, хотя спокойным его назвать было трудно…

– Ох ты! – вздохнуло рядом. Инес увидела закусившего губу парня и вдруг вспомнила его имя – Пепе. Пепе, уставясь в пол, забормотал молитву, Инес следовало последовать его примеру, а она не могла оторвать взгляда от разворошённой постели.

– Тужьтесь, сеньора! Тужьтесь!

– Нет! – У неё не только глаза кролика, у неё кроличий взгляд!

– Тужьтесь!

– Тужься, кому говорят! – визжит Гьомар. Роженица мотает головой, она ничего не слышит и не понимает. Ничего! «Dominus tecum: benedicta tu in mulieribus» звенит под ухом, и губы сами собой повторяют «et benedictus fructus ventris tui…» Не важно, что Мария врала, не важно, кто убил Гонсало, не важно, что думает Хайме, только бы обошлось!

Господи, сделай так, чтобы всё обошлось с обоими – и с Мариитой, и с маленьким! Ты же дал мне Карлоса, помоги и этой несчастной дурочке… Она полюбила, а любовь не может быть грехом! Маленький неповинен ни в чём, так подари ему жизнь, Господи, и спаси от Сан-Федерико мать и врача…

– Идёт, сеньор! Идёт!

Бенеро молчит, но Инес видит измазанный слизью шарик… Шарик поднимается наверх и замирает, можно разглядеть слипшиеся волоски.

– Тужьтесь, сеньора. Да тужьтесь же!

– Тужься! Слышишь, что сеньор говорит?! Святая Дева, ну и овца!

– Сеньора, старайтесь!

Не понимает… Даже кричать перестала и глаза закатились. Неужели, конец? После всего?! После того, что для неё сделали?!

– Мария! Да очнись ты! Вспомни Диего! Он ждёт… Он же из-за тебя, и Бенеро…

– Диего, – в кроличьих глазах зажигается какая-то искра, – я хочу… Это из-за него!.. Все из-за него! Ай!

– Мария!

– Оставьте, сеньора, – сводит брови врач, – она больше не может. Утомилась.