– Монах! – дёрнул щекой Доблехо, – Какой уж тут праздник…

– Значит, вы не вступили в полк? – вежливо осведомился дон Луис. – Печально…

– Не смог. – Хайме попробовал вложить шпагу в ножны, но ножен не оказалось.

– Положи её, – посоветовал Маноло, – и скажи, наконец, что на вас с Карлосом нашло? Один пропал, другой в рясе шляется.

Если это рай, что здесь делать самоубийце? А в аду не место спасителям обители. Значит, это предсмертный бред, но шпагу он не положит.

– Я стал монахом, потому что не могу воевать, но это не повод бросать оружие. К сожалению, я умираю и потому не смогу сдержать своё обещание…

– Отговорки, – отмахнулся Доблехо, – причём глупые.

– Смерть ещё бóльшая глупость, чем монашество, – сверкнул глазами Маноло, – шёл бы ты, братец, назад и занялся делом.

– Да, сеньор де Реваль, – согласился Лихана, – умирать следует, лишь когда нет другого выхода, иначе это слабость.

– Если нет другого выхода, это не смерть. – Маноло знакомым жестом погладил пистолет. – У тебя есть другой выход?

– У меня – возможно, у других – нет.

– Решать за других очень опасно, – вздохнул дон Луис, – но, увы, иногда необходимо. Вы уверены, что предусмотрели всё?

– Тебе пора, – вмешался Доблехо, – мы заболтались, а возвращаться всегда труднее. Оставь шпагу, монах.

– Да, дон Хайме, – заторопился и Лихана, – поторопитесь, но не в ущерб осторожности.

– Хорошо, – коротко произнёс Хайме, пытаясь повернуться, но клинок путался в ветвях, то ли норовя вырваться, то ли желая задержать хозяина.

Несколько малиновых лепестков слетело к ногам спорящих, сверкнуло на стали солнце, вдали, там, где холмы переходят в равнину, проехало двое всадников на мулах. Ночью будет гроза. Тот, кто смотрит, это знал, он многое помнил и ещё больше предвидел, но только не исход странной встречи.

– Крест равен мечу, – вздохнул пожилой сеньор, – он не может уйти… И он не может остаться.

– Пока не решит. – Охотник с пистолетом положил руку на плечо полуседого человека в монашеском балахоне. – Кто ты? Хайме де Реваль или уже нет?

– Монах уйдёт, – добавил второй охотник, – воин останется.

– Я – это я, – откликнулся тот, кого спрашивали. Чтобы обойти кусты, ему пришлось поднять шпагу. Рука дрожала, но человек шёл, переступая через мертвецов, становящихся камнями. Цвёл шиповник, болела рука. Он натёр её, когда сбрасывал валуны, чтоб загородить дорогу. Зачем он это делал? Белёсый небосклон прорезала чёрная тень. Коршуны… Они видели, как идут белолобые и видели бой. Карлос принял бой, потому что Хенилья опоздал… Нет, не опоздал, он нарочно промедлил, потому и убил де Гуальдо, хотел убить!