– Вы приняли всё, что нужно, – осчастливил врач, – возбуждающие средства в неумеренных дозах вредны для сердца.

– Я должен прийти в себя, – потребовал Хайме, – а больше, чем мне навредили вы, мне не навредит даже Пленилунья.

– Сонливость скоро пройдёт, – пообещал Бенеро, – можете сесть, только прислонитесь к бассейну.

Хайме сел, голова казалась тяжёлой и горячей, словно в неё налили кипящей смолы, сердце продолжало пляску, но мысли начинали потихоньку проясняться. Бенеро пристроился рядом у розового куста, он вряд ли соображал, что натворил. Будь Бенеро христианином, его можно было бы назвать блаженным.

Хайме запрокинул лицо к бледнеющим звёздам. Если б не суадит, он бы их не увидел. Если б не суадит, волос, на котором висят слава Хенильи и жизнь Инес, был бы толще.

– Оборотень ушёл, зато Колесница в зените, – кому он это говорит, себе или врачу? – Вы сделали своё дело, а теперь уходите. Мне в отличие от маркизы де Хенилья родильная горячка не грозит.

– Несомненно, – не пожелал принять шутку суадит. – Но я хочу увериться, что вам не грозит цикута, мышьяк и иные заболевания подобного рода. Вчера вы взяли с меня клятву, теперь ваша очередь.

– Вчера вы предпочли отправиться на костёр, лишь бы не делать того, о чём вас просили, – огрызнулся Хайме, – почему вы отказываете в этом праве другим?

– Потому что жизнь – величайшая из ценностей и величайший из долгов, – отрезал врач. – Нам не дано знать, для чего мы пришли и когда уйдём. Можно предпочесть смерть тому, что ещё более неприемлемо, но не оборвать нить жизни, ведь на ней подвешены и другие судьбы.

– Вот именно, – поморщился Хайме. Времени для бегства в смерть или на чужбину почти не осталось, но де Реваль не собирался ни умирать, ни бежать. Есть замыслы, которые осуществляют или сразу, или никогда, у него не вышло. Что ж, примем это как данность и пойдём до конца.

– Я думал о настойке мака, – внезапно произнёс Бенеро, – стоял у окна, ждал альгвазилов и думал о синем пузырьке с резной крышкой. Один раз я взял его в руки. Вчера я сожалел, что выплеснул свою смерть в золу, положившись на волю Его. Сегодня я в ужасе от того, что, убив себя, убил бы роженицу и ребёнка. Не сочтите за хвастовство, сеньор, но врач-мундиалит был бы бессилен.

А ведь окажись Бенеро не столь упрям, ничего бы не случилось, кроме смерти родами позабывшей свой долг вдовы. Инес спокойно спала бы в своей постели, а он бы негодовал на опозорившую Орла Онсии мерзавку и бегал наперегонки с Арбусто… Хотел бы Хайме де Реваль вновь стать братом Хуаном и ничего не знать ни о Хенилье, ни о собственной сестре? Нет, не хотел бы.