И даже по возращении из мира сладких грез я не спешила открыть глаза и проснуться, оттягивая миг встречи с реальностью. Я лежала на груди своего мужа, всё еще прерывисто дыша, и улыбалась. Я ощущала тепло его тела, и этого было достаточно, чтобы чувствовать счастье и умиротворение. Большего не требовалось. Только он, я и…

– Мейтт!

Открыв глаза от неожиданности, я успела заметить, как рырх отскочил от постели. Затем увидела, как Танияр приложил ладонь к бедру и посмотрел на кровавый след. Я взглянула на то место, которого только что коснулся дайн, и охнула: там тянулись четыре красные полосы. Удар лапой был несильный, потому что когти прорвали кожу совсем чуть-чуть.

– Мейтт! – сев, возмутилась я, но супруг остановил меня жестом.

Он рывком поднялся с постели и стремительным шагом приблизился к рырху. После схватил его за морду двумя ладонями и посмотрел в глаза.

– Она – моя самка, – отчеканил Танияр. – Будешь ревновать и драться – выгоню за дверь. Понял? Я спрашиваю, понял?

– Уа-а, – проскрипел Мейтт. Все-таки зарычал, но его встряхнули, и детеныш растянулся на полу с задранной кверху мордой.

– Р-р, – поддержал брата Бойл.

Дайн повернул к нему голову.

– Кто-то не понял? – сурово вопросил он.

Бойл спорить не стал. Торн в беседу мужчин не вступала, она при приближении Танияра перевернулась на спину, умилительно сложила на груди лапки, и вместо брани ей досталась ласка – хозяин почесал рырхе брюшко. Супруг развернулся в мою сторону, и в его выразительном взгляде ясно прочиталось: «Что всё это значит?» Я тоже не стала препираться и сделала как мудрая Торн – снова растянулась на спине. Нашему большому вожаку оставалось лишь усмехнуться и покачать головой. Вот так и началось мое новое утро.

День был иным. Завтрак, прошедший в непринужденной и веселой болтовне с Эчиль и четырьмя нашими племянницами, еще держал тот остаток легкости, с каким я встретила новый день. Танияр шутил и смеялся, глядя на смущение девочек, я искренне радовалась тому, что всё страшное осталось позади и мы можем наконец почувствовать себя семьей, большой и дружной.

Эчиль тоже казалась веселой, только покрасневшие от слез глаза выдавали, что ночь в этот раз для нее не была легкой. Оплакивала она отца и брата или только брата, я бы не осмелилась спросить. Если ей захочется, то сама раскроет душу, а насильно лезть в нее, бередя раны, было дурно. Впрочем, что бы свояченица ни переживала в одиночестве, сейчас за завтраком она и вправду была искренней. Она тревожилась за Танияра и видеть его живым и почти невредимым была рада.