— Хватит, хватит, — сказал идим, глядя на летающее в воздухе насекомое. — Я понял. Ты можешь призвать что угодно?

— Да…

— Правда?.. А что самое сложное ты призывала?

— Сложное?..

— Ну-у… Может быть, кого-то, кто не хотел, чтобы его призывали?

— Дядя не хотел. Он ругается. А потом съедает все молоко в доме. И ежей. Ежей жалко…

Идиму это ничего не сказало, но он понял, что дядя вряд ли человек. Да и сама девочка тоже, кажется, не совсем человек — у нее острый длинноватый нос, фиолетовые глаза и волосы с лиловым отливом. И аура… смешанная, с примесью демонического.

Очень сильная аура. Насыщенная. Магия в ней так и клокочет.

Она и правда напоминает идима. Правда, в идиме магия структурированная, как отшлифованный самоцвет, а в девочке… что-то стихийное, что-то… хтоническое.

Дружище никогда подобного прежде не видел, хотя по долгу службы общался со множеством самых разных чародеев.

И он решил не превращать разговор в допрос. Ему было любопытно, но он друг, а не шпик. Он существует, чтобы улучшать людям настроение и учить их быть друзьями. Он случайно проник в чужой секрет, но дальше него этот секрет не пойдет, потому что друзья хранят секреты.

— Как друг, я бы советовал тебе призывать только обычные вещи, — сказал он все-таки. — И как можно осторожнее. Еще можешь призывать меня, потому что я тебе друг. А живое не призывай. А что еще ты умеешь?

— Обиктали, — скромно сказала Вероника.

— Правда?!

— Да!

Вероника почувствовала неподдельное восхищение Дружища, и ей захотелось похвастать.

— Хочешь, сделаю обикталя? — предложила она.

— Давай. Только из чего-нибудь доброго.

Объектали нравились Дружищу. Объектали — тоже в некотором смысле живые заклинания и чем-то похожи на идимов.

Вероника задумалась, что ей превратить в объекталя. Они в саду, тут нет никаких игрушек. Деревья и малиновые кусты не надо, а то мама будет ругаться. Зимой Вероника превратила в объекталя снеговика, которого слепила Астрид, и Астрид почему-то страшно перепугалась, хотя это же просто снеговик. Он просто хотел поиграть с Астрид, и совсем нечего было так орать.