— Это он, — тихо ответил Смит. — В конце концов, после долгих раздумий, я пришёл к такому выводу.

— А прошлый раз ты говорил другое, — возразил узник. — Ты сказал, что я только часть прежнего Эндрю. Его злобная часть. Но я не считаю себя злым.

Он утратил интерес к своему пенису, вытянул руку сквозь решётку и указал:

— Кинь-ка мне банку говяжьей тушёнки, начальничек! Я давно на неё глаз положил.

— У тебя там хватает еды.

— Да, но хочется тушёнки.

Смит взял пластиковую банку и запустил ею в решётку; узник поймал добычу и сорвал крышку. Зачерпнул большую горсть мяса, запихнул в рот и принялся шумно жевать. Рядом с ним, прямо на виду стояли стол и печка, лежали столовые приборы, но ему, похоже, было наплевать.

— Я не видела, как вы сражались, — наконец ответила я.

— Вот дерьмо. А знаешь, ты бы понравилась мне, не будь такой толстухой. Хочешь трахнуться? — и измазанная соусом рука снова скользнула в промежность. — Давай в зад, душечка.

Пропущу остальные его ужимки. Они до сих пор живо стоят у меня перед глазами и по-прежнему смущают. А ведь когда-то я хотела заняться с этим мужчиной любовью. Когда-то он казался мне таким привлекательным…

— Я была в вашей раздевалке, когда вас принесли с ринга, — сообщила я.

— Старый добрый квадратный круг. Бокс! Я знал всю его подноготную, вот правда, всю. Как тебя зовут, жирняшка?

— Хилди. Вы были смертельно ранены и отказались от лечения.

— Каким же козлиной я, должно быть, был. Отступить — не значит сдаться, ага?

— Я всегда так и думала. И мне казалось глупым то, чем вы занимались — то, как рисковали жизнью. Мне тоже казалось, что вы гибнете напрасно, но вы объяснили мне, почему решили так, и я уважаю ваше решение.

— Козлина, — повторил Эндрю.

— Когда для вас, можно сказать, настало время платить по счетам, я тоже подумала, что вы сглупили. Но я была поражена. Я была тронута. Не могу сказать, что согласилась, что вы поступаете правильно, но ваша решительность впечатляла.

— Ты тоже коза.

— Знаю.

Он продолжил есть руками, снова напихал полный рот тушёнки, и в его взгляде, обращённом на меня, я не заметила ни малейшего проблеска человеческих чувств. Я повернулась к Смиту: