Как бы было проще, не замечай он этих колкостей и микронамеков. Ведь что есть молчаливое осуждение?

Это живое моргающее, любящее китайский чай и смокинги доказательство твоей ошибки.

— А ты стал чуть более невыносимым, когда Анна уехала, — выпуская успокаивающий дым подметил князь Соколов, — переживаешь за дочь?

С этими словами аляповатая фарфоровая кружечка с кривым тусклым сердечком замерла в воздухе вместе с дрогнувшей рукой Прохора Семеновича.

— Не больше, чем ты за своего сына, — позволил себе открытую осуждающую эмоцию дворецкий, — что планируешь делать дальше?

— Будто у меня есть выбор, — опускаясь на свое рабочее место сурово произнес князь Соколов, — введу Артема в курс дел «Дамоклова меча».

— Я должен заметить, Сережа, по-дружески, — располагающим осторожным тоном сказал Прохор Семенович, — впервые на моей памяти, твои безупречные расчеты дали сбой и их виновник, который портит тебе все планы не только продолжает дышать, но и абсолютно тебе неподконтролен.

— Хочешь, чтобы я убил собственного сына? — со стальными нотами неприкрытой ярости, медленно поднял свой «кровожадный» взгляд князь Соколов.

От такой дикой концентрации угрозы даже опытному гвардейцу стало не по себе, и он инстинктивно отставил кружку в сторону, чтобы освободить обе руки.

Одной чтобы защититься от возможного выпада зверя, сидящего перед ним, явно не хватит.

— Ни в коем разе, — поспешил внести ясность Прохор Семенович, — лишь обращаю твое внимание на то, что ты, Сережа, не контролируешь собственного сына.

— Как и ты свою дочь, — оскалился князь Соколов, а стены затрещали от напряжения, висящего в воздухе.

Прохор Семенович лучше других знал, что в таком состоянии у Сергея Соколова практически отключается отдел мозга, отвечающий за рациональность и главенство берут инстинкты.

А оттого подбирал формулировки и тональность весьма осторожно, хоть ему и хотелось ответить на агрессию князя столь же жестко.

Ведь Сергей Соколов пусть и инстинктивно, но влезал в единственную тему, способную расшатать безукоризненную волю и выдержку старого гвардейца.

— Это не одно и то же, — максимально спокойно проговорил Прохор Семенович, — Анна непризнанный ребенок, у которого есть своя семья. И, позволю напомнить, ты давал слово никому не говорить о нашем с ней родстве.

— Я никому и не говорил, Прохор, — с трудом усмирив неожиданно для самого себя вылезшего зверя, выдохнул князь Соколов и извинительно кивнул головой, — в общем… с Артемом не так просто, как кажется на первый взгляд.

— Сложнее управления отрядом «Дамокла» и «Расправной палатой»? — поднял бровь Прохор Семенович, молчаливо принимая молчаливые извинения.