Стояла ночь, и череп Сновидца сиял в свете звезд и тысяч искусственных лун Эуэ. Со своего места я видел спиральную колоннаду, она раскинулась от внутреннего кольца до серо-зеленых укреплений, террас и башен, служивших границами поля зрения. С высоты прямоугольные башенки крепостного вала были отчетливо видны, и я даже различал рыжие костры и тускло-красные огоньки сьельсинских фонарей. Тут и там бросались в глаза отблески лунного света на металле, и я понял, что Бледные выставили дозорных на высоких стенах своего священного города.

Актеруму.

Я до сих пор не верил, что он реален.

Признать его существование означало признать многое. Например, древнюю монструозную расу энар, освоившую звезды еще до того, как человек научился ходить. Прежде мне уже доводилось поверить в подобное, когда я смирился с существованием Тихого. Однако потом, когда я выяснил, что Тихое – не народ, а единственная сущность из будущего, которая сквозь время добивается гарантий своего рождения, во мне вновь проснулись врожденные имперские предрассудки. Я снова поверил, что люди были древнейшей и в некотором смысле единственной разумной расой, хотя знал, что это не так. Знал об умандхах с Эмеша, караварадах Садальсууда, ирчтани с Иудекки… о Глубинных, живущих в Омутах, и о сьельсинах. Согласиться с существованием энар было все равно что принять как должное древнюю обитаемую Вселенную, в которой человек, каким бы особенным он ни был, играл лишь маленькую роль.

Маленькие люди.

Помпезные, хитрые и жестокие.

Согласиться с существованием энар означало принять собственную ничтожность и невежественность. Хуже всего, принять, что все мои новоприобретенные знания означали одно: Наблюдатели на самом деле существовали. Прежде они были лишь персонажами моих видений, пусть я и не сомневался в их истинности, как, возможно, сомневаетесь вы, мой читатель. Теперь я воочию видел их кости. Тот, сквозь чью голову прошла вся бесконечность, все бесконечное время, не станет сомневаться в том, что пережил. У меня не осталось сомнений, когда я увидел гигантский череп и позвонки, наполовину погребенные песком. Громадная глазница, служившая вратами в храм, не могла мне привидеться.

Она просто была.

Мощный порыв ветра снова ворвался в оконное отверстие, оттолкнув меня так, что я едва не упал на скамью. Очевидно, ветер и опрокинул железную лампу, которую сьельсины поставили освещать и согревать мою темницу. Лязг должен был привлечь стражников, но ни через пять, ни через десять минут никто не пришел.

Я был один.

Кряхтя от долгого болезненного лежания в доспехах на камне, я забрался в глубокую оконную нишу, осторожно, дюйм за дюймом придвигаясь к краю. Огни на дальней стене в нескольких милях от меня мерцали, словно звезды. Я ненадолго замер, осматривая пейзаж. Как и в тюрьме на стене Дхар-Иагона, я в любой момент мог прыгнуть отсюда и освободиться. Но прыжок из той вонючей клетки означал бы лишь то, что меня вновь подвесят, а прыжок из этого циклопического окна означал верную смерть.