Что касается самого старосты…

Он был забит до смерти по приказу Такеши ван Хиги — запорот плетьми на глазах у жителей деревни. Барон устроил из его казни соревнование: каждый солдат поочерёдно бил по разу. Тому, кто нанёс смертельный удар, сир пообещал двойное жалование в этом месяце.

Тело выбросили в овраг за пределами деревни.

Услышав это, я почувствовал, как краска залила мне лицо. В грудь словно вонзилась раскалённая спица, пронзила насквозь сердце. Я наклонился к пленникам и, слабо понимая, что творю, наотмашь врезал по роже тощего фелина, который рассказал о смерти Тецуо. Брызнула тёмная кровь, с тихим хрустом съехал на сторону нос. Толстый охранник гулко сглотнул и забормотал, косясь на напарника багровым от лопнувших сосудов глазом:

— Это не я, господин, я и не думал, жалко мне стало, я так, легонько бил, вполсилы, даже меньше, оглаживал, а не бил. Это вот этот добил, он прикончил старика, вы уж меня не трогайте только, я же вам сказал, я вам сказал, кто убил, он убил, не я…

Он дёрнул подбородком в сторону тощего часового. А тот, враз побледнев и застучав зубами, прогундел:

— Вгёшь ты, мгазь, себя выгогаживаешь, а я не хотел говогить, это он убил, то есть я бы сказал, если б спросили, нет, я и так сказал бы, то есть…

— Айштера, — сказал я холодно, — фелина-знахарка, которая была рядом со старостой. С ней что?

— Её забгал сир, к себе забгал, он любит забгать молодуху какую, он же всегда на выездах кого-то прибигает, а тут, получается, за дело прибгал, — залопотал тощий, глотая натекавшую из носа кровь. Спохватился и прибавил:

— Не за дело, конечно, вы меня не слушайте, то есть слушайте, но я не, я не…

Его голос становился всё тише, пока не замолк окончательно.

Что с ними делать? Разумом я понимал, что убивать их не следует. Любое убийство — это нестираемый след, который может привести к нам. Чем меньше мы натворим грязи, тем меньше у местных будет поводов вспоминать о нашей компании.

Но то разум. А сердце умоляло, твердило, приказывало — раздавить без жалости, без пощады, отхлестать так же, как они — беспомощного травника.

— Ты можешь выпить их воспоминания? — спросил я у Энель на всесолнечном.

Подспудно я ожидал, что она откажется из-за брезгливости. Кто в здравом уме захотел бы целовать этих ничтожеств, даже для того, чтобы поглотить их жизненную силу?

А после отказа у меня будут развязаны руки. Ничего не поделать, необходимость. Необходимостью люди на Земле приноровились оправдывать любой поступок.

Энель, следившая за тем, чтобы пленники не попытались сбежать, мрачно посмотрела на меня.